Надо признать: я не был в числе усердных студентов. Большинство курсов оказались вводными, и преподаватели обычно ставили зачеты при условии, что ты хоть что-то сдашь. Данный факт оказался мне на руку, поскольку «что-то» было, наверное, самой снисходительной характеристикой того кошмара, в который я угодил. В целом я со скрипом набирал нужное количество баллов, но этот экзамен мог пустить меня ко дну. Вопросы требовали четкого ответа – правильного или ошибочного. Я не мог нарисовать нечто идиотское и рассчитывать, что мне поставят зачет за студенческое усердие.

В итоге я с трудом собрался с мыслями, чтобы ответить на вопросы о контурной графике и деконструкции пейзажа, ощущая, как на меня наваливается черная депрессия. И дело было не в том, что я, скорее всего, завалю предмет. Я еще и подведу Сидни, которая имеет по-настоящему высокое мнение обо мне. Но, с другой стороны, что значит какой-то жалкий предмет, когда я подвел Сидни уже в гораздо более серьезных вещах? Если бы наши роли поменялись, она наверняка давно бы меня нашла. Она более смышленая и предприимчивая. Она сделала бы нечто необыкновенное. А я даже с обыкновенным не справляюсь.

Через час я сдал экзаменационную работу, надеясь, что семестр не улетит в мусорное ведро. Ровена закончила немного раньше и дожидалась меня за дверью аудитории.

– Не хочешь перекусить? – спросила она. – Я угощаю.

– Нет, спасибо. Я встречаюсь с кузиной.

Ровена настороженно посмотрела на меня:

– Надеюсь, ты не за рулем?

– Я сейчас трезв, спасибо огромное, – ответил я. – И могу тебя успокоить – я еду на автобусе.

– Тогда, наверное, уже все? Последний день занятий.

Я удивленно подумал, что она права. У меня есть еще пара предметов, но этот – единственный, который был у нас с ней общим.

– Уверен, что мы с тобой увидимся, – храбро пообещал я.

– Ага, – отозвалась она, глядя на меня с тревогой. – Ты знаешь мой телефон. По крайней мере, знал раньше. Кстати, летом я никуда не уезжаю. Позвони нам с Касси, если захочешь развеяться… или тебе надо будет поговорить. Я в курсе, что у тебя… серьезные проблемы…

– Бывали переделки и посерьезнее, – соврал я.

Она мало что знала. Как обычного человека, ее следовало держать в неведении. По-моему, Ровена решила, что Сидни меня бросила, и теперь ее жалость меня просто убивала. А развеивать ее заблуждения было нельзя!

– Я обязательно проявлюсь и звякну тебе. До встречи, Ро.

Она вяло помахала мне рукой, и я направился к ближайшей остановке автобуса. До нее было не слишком далеко, но пока я добирался, то вымок от пота. В Палм-Спрингсе настал май – и нашу мимолетную весну вколачивало в землю приближение жаркого и душного лета. Я нацепил темные очки и постарался не обращать внимания на парочку хипстеров, куривших рядом со мной. Сигареты стали слабостью, которой я после исчезновения Сидни не поддался, но порой мне было тяжело. Очень тяжело.

Чтобы отвлечься, я открыл сумку и посмотрел на статуэтку золотистого дракона. Я положил ладонь на его спинку, ощущая текстуру крохотных чешуек. Ни один художник не смог бы создать столь совершенное произведение искусства – ведь в действительно это была не скульптура, а настоящий дракон, точнее, каллистана: разновидность дружелюбного демона, призванного Сидни. Каллистан привязался к нам обоим, но лишь Сидни была способна совершать трансформации между живой плотью и заледеневшей формой Прыгуна. К несчастью для Прыгуна, в момент ее похищения он находился в «заторможенном» состоянии и оказался заперт в собственном теле. По словам магической наставницы Сидни, Джеки Тервиллигер, Прыгун формально оставался жив, но влачил довольно жалкое существование, будучи лишен пищи и движения. Я брал его с собой повсюду, хоть и не знал, нужен ли ему такой контакт со мной. Прыгун нуждался в Сидни, и я не мог его за это осуждать. Я тоже в ней отчаянно нуждался.

Я не солгал Ровене: сейчас я оказался трезв. И это было намеренно. Долгая поездка на автобусе предоставляла мне идеальную возможность поискать Сидни. Хотя я уже не пытался дотянуться до нее во сне с такой неутомимостью, как раньше, я неукоснительно трезвел несколько раз в день ради этого поиска. Когда автобус тронулся и я устроился на сиденье, я прикоснулся к магии духа, таившейся во мне. Мгновение я наслаждался тем, какое дивное ощущение она мне дарила. Однако радость моя была недолговечной: ее умеряло понимание того, что дух постепенно толкает меня к безумию.

«Безумие! Что за гадкое слово, – заявил голос у меня в голове. – Относись к ситуации, как к новому взгляду на реальность».

Я поморщился. Голос не был ни голосом совести – правильным и нравоучительным. Он принадлежал моей умершей тетке Татьяне, бывшей королеве мороев. Или… ее духу, устраивающему мне подобные галлюцинации. Как правило, я слышал Татьяну в минуты депрессии, когда мое настроение падало особенно низко. Теперь, после исчезновения Сидни, призрачная тетя превратилась в мою почти постоянную спутницу. Положительной стороной (если здесь можно найти нечто в принципе положительное) было то, что биполярные побочные эффекты стали менее частыми. Казалось, что безумие духа изменило свою форму. Что лучше: вести мысленный разговор с вымышленной умершей родственницей или испытывать резкие перемены настроения? Я мог только гадать.

«Убирайся, – приказал я Татьяне. – Ты ненастоящая. Кроме того, мне пора искать Сидни».

Войдя в контакт с магическим миром, я нацелил свою интуицию на местопребывание Сидни: ведь именно ее я знал на Земле лучше всех остальных. Войти в контакт с сонным сознанием того, с кем я слабо знаком, было бы элементарно. Найти Сидни – если бы она спала – я смог бы вообще без всяких усилий. Но связь не установилась, и я с сожалением отпустил магию. Либо Сидни бодрствует, либо ее от меня отрезают. В очередной раз потерпев неудачу, я вытащил из сумки фляжку и принялся коротать время до Виста Азул.

Находясь в приятном опьянении, я был отрезан от магии – но не от лютой тоски – и в таком состоянии приехал в подготовительную школу Амбервуд. Уроки закончились, и ученики в стильной форме сновали между зданий: они шли заниматься, обниматься, или чем там еще занимаются старшеклассники ближе к концу учебного года. Я побрел к девчачьему корпусу и решил ждать снаружи, надеясь увидеть Джилл Мастрано Драгомир.

Ровена могла лишь догадываться о том, что меня тревожит, а вот Джилл оказалась прекрасно осведомлена о моих невзгодах. Суть в том, что пятнадцатилетняя Джилл обладала «преимуществом» и могла читать мои мысли. В прошлом году на нее напали убийцы, решившие свергнуть ее сестру – королеву мороев и, между прочим, мою хорошую приятельницу. Формально убийцам удалось осуществить свое черное дело, но я все-таки вернул Джилл к жизни – благодаря экстраординарным способностям духа. Ее исцеление далось мне очень нелегко и вдобавок создало психическую связь, позволявшую Джилл ощущать мои мысли и чувства. Я понимал, что депрессия и пьянство тяжело на ней сказались… хотя алкоголь порой притуплял нашу связь. Будь Сидни рядом, она устроила бы мне выволочку за эгоизм и за то, что я не щажу подростковые чувства Джилл. Но Сидни рядом не было. Бремя ответственности лежало на мне одном, и, похоже, я слишком ослабел, чтобы его нести с гордо поднятой головой.

Три школьных автобуса прибыли и умчались прочь, а Джилл ни в одном из них не оказалось. Мы с ней традиционно встречались в этот день недели, и я нашего неписаного правила не нарушал, даже когда, образно говоря, разваливался на куски.

Я вытащил мобильник и написал Джилл эсэмэс: «Эй, я приехал. Ты в норме?»

Ответа не было, и я ощутил тревогу. После покушения Джилл отправили сюда, спрятав среди обычных горожан Палм-Спрингса, потому что пустыня – совсем не подходящее место для мороев или даже стригоев: злобных немертвых вампиров. Алхимики – тайное сообщество людей, целью которых являлось исключение любых контактов простых смертных с вампирами, – отправили Сидни к нам в качестве посредника. Сидни должна была проследить за ситуацией. Алхимики стремились не допустить, чтобы морои начали гражданскую войну, и Сидни помогала Джилл во всяческих передрягах. Однако Сидни допустила промашку и вступила в романтическую связь с вампиром. Такое шло вразрез с генеральной линией алхимиков, направленной на разделение людей и вампиров, и эти ребята отреагировали – жестко и успешно.

Даже когда Сидни исчезла и ее сменила бесстрастная Маура, у Джилл не оставалось поводов для беспокойства. Стригои и прочая нечисть как в воду канули, и поступили указания, что Джилл может вернуться в общество мороев через месяц – когда закончится учебный год.

А сейчас я недоумевал, куда она запропастилась? Такое исчезновение было не в ее характере, и когда я не получил от нее ответа, то написал Эдди Кастилю.

Мы с Джилл – морои, а Эдди – дампир, в жилах которого смешалась человеческая и вампирская кровь. Эдди и ему подобных готовили для особой миссии. Дампиры являлись нашими защитниками, а Эдди слыл одним из лучших. К несчастью, дампирских боевых навыков не хватило, и Сидни обманом заставила его покинуть ее в тот самый момент, когда к ней заявились алхимики. Она пожертвовала собой, чтобы спасти Эдди, но парень не мог этого забыть. Унижение даже убило зарождавшееся между ним и Джилл чувство, поскольку теперь он считал себя недостойным принцессы мороев. Но Эдди по-прежнему тщательно исполнял роль ее телохранителя, и я понимал: если с ней что-то случилось, то первым обо всем узнал бы Эдди.

Эдди тоже не ответил на мое сообщение, как и еще два дампира, которые под прикрытием играли роль ее защитников. Расклад получался крайне странный, но я убедил себя, что молчание просто означает, что вампирскую компанию что-то отвлекло и они в полном порядке. Ладно, Джилл когда-нибудь появится.

Теперь меня стало беспокоить солнце, поэтому я обошел здание и отыскал скамейку, стоящую в тени пальм. Я устроился на ней поудобнее и вскоре заснул: этому способствовало и то, что накануне я засиделся в баре, и выпитая фляжка водки.

Меня разбудили негромкие голоса, и, открыв глаза, я обнаружил, что солнце проделало в небе немалый путь. Надо мной стояли Джилл, Эдди и другие мои друзья: Ангелина, Трей и Нейл.

– Эй, – хрипло выдавил я, с трудом принимая сидячее положение. – Вы где пропадали?

– А ты где был? – многозначительно осведомился Эдди.

Устремленные на меня зеленые глаза Джилл смягчились.

– Ничего. Он был здесь все это время. Он забыл… Извинительно, потому что… у парня сложный период.

– Что я забыл? – выпалил я и заморгал.

Ангелина Доуз, одна из защищающих Джилл дампиров, как обычно не стала вилять.

– Семестровую выставку Джилл.

Я тупо уставился на нее – и только потом вспомнил. В качестве внеклассных занятий Джилл выбрала клуб модной одежды и вышивания. Она начала с роли модели, но оказалось, что таким образом она привлекает к себе избыточное внимание, что в ее положении было крайне рискованно. Потому Джилл переквалифицировалась и попробовала свои силы в дизайне, «прячась» за кулисами. Выяснилось, что талантом кутюрье Джилл вовсе не была обделена. В прошлом месяце она без конца трещала о крупном показе мод и выставке, которые ее клуб готовил в качестве завершающего проекта семестра. Я искренне радовался, видя Джилл столь оживленной. Она тревожилась из-за Сидни, а в сочетании с моей транслируемой депрессией и несостоявшимся романом с Эдди очутилась на краю мрачной пропасти, где с некоторых пор балансировал я. Модное шоу и возможность продемонстрировать свои работы стали для нее отдушиной – крошечной, но дающей ей глоток свежего воздуха.

Показ был исключительно важным для Джилл. Она хоть и морой, но, как всякая юная девчонка, нуждалась хоть в чем-то нормальном.

А теперь я опять все испортил.

Мне вспоминались обрывки разговоров: она называла мне точную дату, я кивал и обещал прийти и поболеть. Джилл даже еще раз напомнила мне о показе, когда я в последний раз виделся с ней на этой неделе. Я выслушал ее, а потом отправился отмечать «Вторник текилы» в баре рядом с домом. Сказать, что ее шоу забылось, означало бы выразиться чересчур мягко.

– Извини, малышка. Я пытался списаться…