– Уже нет. Прошлый год все изменил. Отец, поняв, что я беру от пьянок не меньше него, ничего проще не нашел, как вернуть меня обратно в Сочи, где с этим поспокойнее, чем в Москве. – Я делаю паузу, размышляя рассказывать дальше или нет. – Знаете, чтобы быть под присмотром дедов. И год назад я перебрался сюда. Отец, надо сказать, сделал все возможное, чтобы вернуть их доверие. – Я задумываюсь. Почему-то слова так и лезут из меня, какой-то неконтролируемый поток. Словно я пьян. – Много лет они не общались: слишком тяжело было для всех. Но кроме мамы у них было еще одно связующее звено – я. И со мной творились не самые лучшие вещи. Я вырос заносчивым, самоуверенным нахалом с пагубными привычками. Во мне мало хорошего. Я знаю только одно – моя память о маме.

– Что с ней случилось? Если можешь, расскажи мне.

– Да это не секрет. Родители развелись, когда мне было шесть с половиной лет. – Снова запись в тетрадь. Это меня немного раздражает, но я делаю над собой усилие. – Осенью я должен был пойти в школу, и очень радовался этому факту. Но потом она умерла. Говорят, просто не хотела жить. Говорят, она пила. Но я – то знаю, было что-то еще. – Я тру ладонями лицо, чтобы избавиться от кома в горле. – И эти мысли не дают мне покоя, приходя в ненужные моменты: во время соревнований или тестов в школе, во время секса или исполнения песни в клубе. Почему она не стала бороться с ядом хотя бы ради меня?

– Твое детство рано закончилось, – делает странный вывод психотерапевт.

– У меня на хрен не было никакого детства.

Она вскидывает брови и кивает, беря кончик ручки в рот, чем внезапно располагает меня к себе.

– Тогда папа принял правильное решение – он взял и перевез меня в Москву. Проревев пару месяцев на уроках, я вовсе отказался ходить в школу, а он настаивать не стал. Помню, как попросил у него год на то, чтобы оплакать маму. Желательно не прилюдно.

Сейчас я сам себе улыбаюсь, вспоминая.

– Это было достаточно взрослое осмысленное решение, – замечает лимонная дама. Я так и не удосужился запомнить ее имя, хотя прихожу во второй раз. В первый я негодовал по поводу того, как Лаура меня бросила. Но, честно говоря, на ее месте я бы сделал то же самое. Мне совсем не хотелось в тот раз говорить о родителях, и признаюсь, немного переиграл тогда.

– Чертовски отважное и верное, – улыбаюсь я. – И спасибо отцу. Он на следующий же день написал заявление в школе. – Я задумываюсь на секунду. Хоть я и проделывал это уже несколько раз, каждый новый – это как эксгумация моих чувств. – Я отсидел год дома, выбираясь только на уроки гитары и пения. И сдержал свое слово. – Мои пальцы без остановки крутят кожаный браслет на запястье. Я не очень люблю говорить о маминой смерти. – Ровно через год я перестал рыдать в неожиданных местах от того, что видел, как чья-то мама забирает своего сына из школы, или вообще при виде любой семьи. Я знал, у меня никогда не будет ни брата, ни сестры.

– Значит, ты пошел в школу уже в Москве?

– Мне было восемь лет, и я был самый старший в классе. Тогда я мысленно дал маме самое первое свое обещание – приложить все усилия, чтобы стать примером. Такие обещания нельзя нарушать, и лет до четырнадцати я остервенело его придерживался. Со мной не было никаких проблем.

Я встаю, потому что мой зад уже затек на каменном диване. И начинаю прохаживаться по безликому офису, разминая конечности, и попутно рассматривая разные вещицы.

– Я делал уроки за барными стойками, в гримерках, попивая кока-колу. Я учил стихи, затыкая уши от громкой музыки. Я привык не обращать внимания, когда меня трепали за щеки и спрашивали, не потерялся ли я.

Я подхожу к шкафу, на котором стоят книги разных именитых психологов – ну насколько я могу предположить это. Никаких фотографий семьи или вообще личных вещей, выдающих хоть какую информацию о человеке, которому я сейчас выдаю всю свою биографию.

– Ты говорил, что год назад переехал сюда?

– А, ненадолго. Учеба в Сочи была проще. Дед с бабой плясали надо мной, создавая все условия, чтобы я бездельничал. – Беру в руки стеклянную собачку и тут же возвращаю ее: какая же безвкусица. – А я не привык к гиперопеке, проявление заботы воспринимал как покушение на мое личное пространство. Мне было тяжело дышать.

Дама все пишет. Я снова хватаюсь за браслет – мне надо сдерживать себя, я обещал.

– Время от времени я убегал на кладбище к маме – от нашего дома оно в двух километрах. Иногда я оставался там по многу часов, рассуждая о разных делах, рассказывая маме различные истории, словно она сидела рядом, и пила чай, и слушала мою трескотню в пол-уха. А потом я уходил и напивался. Затевал идиотские драки. Целовал чужих девчонок. Или играл на гитаре у себя в комнате. Я был полнейшим засранцем. – Я возвращаюсь на желтый диван, так и не найдя ничего интересного в кабинете. – А потом появилась Лаура. – Я делаю взмах рукой. – И все стало еще хуже.

Я говорю заученными фразами – всем одно и то же. Мне ничего не надо от этих псевдоврачей. Они маму не вернут. А на остальное мне наплевать.

– Лаура – та самая, что ушла от тебя к твоему другу?

Я вот не понимаю зачем она сейчас это сказала. Напомнить о том, что моя девушка предпочла мне моего друга, или просто указать на то, что она не забыла, о чем мы говорили почти неделю назад? Черт побери этих херовых специалистов. Лучше бы отец сам со мной поговорил.

Но спустя день после моего визита к психотерапевту, когда я бегу вдоль набережной, запруженной туристами в купальниках и кошмарных плавках, я думаю не о нем. А о той смешной девчонке, Риве, с которой только что провел, пожалуй, лучшие минуты за последнее время. Она не похожа на девочек из моего окружения. Она не боится показать себя такой, какая есть. Мне кажется, она вообще не задумывается над тем, что о ней думают другие. Носит дурацкую одежду, и совсем не пользуется косметикой. Ее волнистые волосы такого необычного темного пепельного оттенка, что я специально бежал чуть позади нее, чтобы рассмотреть их. Таких не бывает, наверняка крашеные. Девчонка умеет отдаваться моменту. Поет она, конечно, отвратно. Но сколько энергии вкладывает! Я ей завидую черной завистью. Я тоже, черт возьми, так хочу.

Глава пятнадцатая

Рива

После ужина я набираю номер Насти, но она не берет трубку. Мне не терпится вылить на нее все новости. Она с ума сойдет, когда услышит все это. Но тут я вспоминаю, что в ее жизни тоже много чего происходит. И я должна знать все, потому что на мне висит ответственность за то вранье, которое я уже успела выдать моей маме и бабуле.

Через несколько минут снова набираю ее номер. На экране высвечивается ее фотография в черных очках и соломинкой во рту. Я сейчас готова отдать все свои накопления лишь бы она оказалась рядом со мной.

– Але, – наконец отвечает знакомый голос.

– Насть, ты где?

На заднем фоне слышатся голоса и громкая музыка.

– В баре. Саша выступает сегодня, а я сижу и пускаю на него слюни и посасываю коктейль, одновременно отгоняя стаи поклонниц. Они с ума сходят по нему, представляешь? Я здесь, перед ним, он меня даже поцеловал в перерыве, а они чуть не закидывают его трусиками!

Подруга возмущается, но в голосе полным-полно гордости за своего парня. Я и забыла уже, насколько у нее с ним серьезно.

– Я должна знать, что говорить твоей маме, если она позвонит, – я пытаюсь перекричать гул в телефоне.

– Все в порядке. Она не станет звонить. Они с отцом уехали на неделю. Так что я…Живу у него.

– Что?

– Да, мы живем вместе, Рива. Ты не представляешь, как это – быть на седьмом небе от счастья! – По-моему меня тошнит. Она, что? Читает женский роман из библиотеки моей бабушки? – Мы занимается любовью каждый день, и это чертовски круто!

– О, боже…ты осторожнее. Он взрослый парень.

– Рива, какая же ты зануда!

Да что же такое сегодня со всеми?

Чтобы доказать обратное, в двух словах описываю события последних дней, но Настя слушает меня в пол-уха. Конечно, все что происходит у меня – детский сад по сравнению с ее взрослой жизнью.

Мне хотелось бы, чтобы наш разговор был более душевный, и дружеский. Хотелось бы обсмаковать все детали с ней, но я понимаю, что она в баре, и там шумно. К тому же ее любимый начал петь песню, посвященную ей. Так что я прощаюсь и прошу перезвонить, как только она вспомнит о моем существовании.

Ну и ладно, оставлю сегодняшний день самой себе. Я сладко улыбаюсь. Лето еще не началось, а у меня уже событий на целый дневник.

Утром я понимаю, что никак, ну просто никак не могу пойти на занятие по серфингу. Болит все и даже больше. Ноги не держат меня, и при каждой попытке передвижения подгибаются в коленях. Я наворачиваю огромную тарелку каши с клубникой. Мне плевать. Я люблю вкусную еду, тем более что с моей фигурой я могу себе это позволить. Я даже всерьез подумываю над тем, чтобы сачкануть сегодня, но мысль о том, что Антон спросит меня как прошло занятие, заставляет взять себя в руки.

Что я ему отвечу? Что не пошла, потому что вчера пробежала сто метров и у меня отвалились все конечности? Мое тело не может быть таким слабым. И я тяжело вздыхаю. Непросто быть тем, кем ты не являешься.

– Давай сразу на цирковую конструкцию, – Памела кивает в сторону ненавистной балансировочной фигни.

– Мммм. Мы это каждый раз будем делать?

– Конечно. Пока ты на ней стоять не сможешь, я тебя на доску не поставлю.

– Скорее закончатся мои оплаченные уроки.

– Да ладно, все не так сложно.

Пам бросает беглый взгляд на меня, и ей самой трудно поверить в правдивость своих слов.

– Как прошел скейт? Я слышала у тебя неплохо вышло для первого раза.

Улыбка помимо моей воли расплывается на моем лице.

– О да, Раф очень здорово учит.

Пам фэркает, и я силюсь понять, что вызывает такую реакцию.

– Раф, значит? Ты так его зовешь?

– А ты как его зовешь?

– Я, как раз, так и зову.

Каламбур какой-то. За нашим странным разговором я не замечаю, как балансирую на доске. И только когда фурия легонько толкает меня, я теряю равновесие.

– Зачем это?

– Надо всегда следить за сменой обстановки. И держать баланс при любых условиях.

– Ладно, – недоверчиво бормочу я.

Мне кажется, или она меня недолюбливает? Мимо проходит Раф – как и в прошлый раз, он здесь в то же самое время. И когда он мне подмигивает, я совершенно теряю концентрацию.

Нет, серьезно? Как я могу держать баланс, когда такие парни, как он, сшибают с ног?

Поравнявшись с Пам, он легонько щипает ее за идеальную попу, но при этом улыбается мне. Что это, черт возьми, значит?

Пам тут же отправляет меня в бассейн, и я не слышу их разговора. Но плюс в том, что и она-то на меня не смотрит, а поэтому можно не пыхтеть, а поплавать в свое удовольствие.

– Эй, красотка, это что? Брас? Или кроль?

Мммм. Я стону, опустив голову под воду. Как же я это все ненавижу! Зачем только папа придумал такую пытку для меня?

Вытащив голову из хлорированной воды, я замечаю, что Раф раздевается. Он стягивает с себя фирменную футболку, и остается в борд-шортах.

Я чуть не пищу от восторга. Его тело выглядит словно его только что фотали на рекламу нижнего белья для мужчин. Он шире в плечах и мускулистее Антона. И по сравнению с ним, выглядит как…Мужчина. А не мальчик. Хотя, Антон тоже далек от этого определения.

– Чего застряли? Дыхание перехватило? – Ядовитое замечание вылетает из уст Памелы, но решаю, что самым правильным будет сделать вид, что в бассейне слишком шумно, и я ничего не расслышала.

Раф прыгает в воду с бортика, и доплывает до меня в наносекунду.

– Ухты! – не могу не восхититься я.

Вода намочила его ресницы, и от этого его глаза стали еще ярче. Почти эталонного синего цвета вечернего неба. Возможно, дело в том, что растрепанные кудри выгоревших прядей сейчас не отвлекают моего внимания.

Вдруг я понимаю, что не слышу Рафа, а таращусь тупым взглядом на него. На его лице вдруг возникает усмешка, и я уже готова провалиться сквозь дно гребаного бассейна.

А я-то думала мои мучения закончились с последним звонком в школе. Ага. Я мысленно издаю стон: то ли от горячего парня рядом, то ли от необходимости еще полчаса прочесывать бассейн.

Раф аккуратно берет мою руку в свою и пытается что-то мне объяснить. Я силюсь понять, но моим мыслям сейчас тяжело придать нужный вектор.

«Так, Рива, сосредоточься!» – ругаю себя.

– Вот так? – проплываю пару метров, усердно крутя руками, словно мельница.