Мужчина. Боже, он же был точь-в-точь, словно вылепленный из её недавних, постыдных грёз. Не просто белая рубашка, а та самая, с коротким рукавом, обтягивающим рельеф бицепсов. Верхние пуговицы расстёгнуты, и в треугольнике выреза видна смуглая, упругая кожа груди и цепочка, холодно блеснувшая при движении. Щетина – не трёхдневная, а скорее вечерняя, тёмная, идеально оттеняющая резкую линию скул и упрямый подбородок. И даже цветы – не роза, нет, пучок белых пионов в синей обёртке, лежащий на сиденье, было видно через открытую дверцу.

Её сердце не просто вздрогнуло – оно сорвалось в бешеный галоп, вышибая воздух из лёгких. В кровь ударила такая доза адреналина, что в глазах потемнело, а ноги стали ватными. Мечта, воплощённая в реальность самым чудовищным и нелепым образом. Он был так ярок, так физически ощутим, что его гневные слова долетели до неё лишь обрывками, приглушённые гулом в ушах. Она видела, как двигаются его губы, как хмурятся тёмные, почти чёрные брови, но смысл ускользал.

– Ты что, натурой будешь отдавать? – вдруг прорезалось в этом гуле, и загорелая, мускулистая рука с чёткими венами резко указала на осколки пластика.

И в этот момент – будто сама судьба решила пошалить – тёплый летний ветерок, пахнущий пыльцой и ночной свободой, рванул чуть сильнее. Небрежно завязанный пояс халата не выдержал, и полы мягко распахнулись, словно театральный занавес перед главным действием.

Андрей замолчал на полуслове. Воздух вырвался из его груди неслышным свистом.

Её ножки, волею случая открытые теперь по самые кружевные трусики, были не просто хороши. Они были восхитительны. Длинные, стройные, с тонкими щиколотками и бледной, почти фарфоровой в этом убогом свете кожей, по которой он мысленно провёл ладонью, чувствуя мурашки. Вся его злоба, весь праведный гнев, который он готов был обрушить на эту пьяную дуру, испарились в одно мгновение, словно их и не было. Вместо них хлынула волна острого, почти болезненного стыда. Он, здоровый мужик, только что орал на эту испуганную женщину, которая стояла перед ним, съёжившись, вся в слезах, несчастная и беззащитная. Он увидел теперь не вандала, а жертву – его собственного хамства. Камень предназначался крысе. Она не хотела ему зла.

Но следом за стыдом, сметая всё на своём пути, пришло другое. Гораздо более древнее и мощное. Он впился в неё взглядом, уже не оценивающим ущерб, а жаждущим. Ровный, задорный носик. Милое, заплаканное лицо с веснушками. Вздёрнутая верхняя губа, придающая лицу выражение лёгкого, невинного упрямства. И грудь. Высокая, аппетитная, едва прикрытая тонкой тканью халата, которая оставляла безумно мало для воображения. Андрей захотел её. Сильно. Неистово. До дрожи в руках и скрежета зубовного. Желание накатило дикой, неконтролируемой волной, какой с ним не случалось никогда – ни в юности, ни после. Оно было плотским, примитивным и всепоглощающим.

Но он не был насильником. А она, с её виноватыми глазами, вряд ли согласится на секс с незнакомцем на заднем сиденье машины посреди ночи. Хотя. Этот взгляд, полный не страха уже, а какого-то гипнотического оцепенения. Эти губы, приоткрытые от волнения. Молчание между ними натянулось, как струна, готовая лопнуть от одного неверного движения. И в этой струне звенела не просто тишина, а гулкая, звенящая тайна чего-то невозможного, что вот-вот должно было случиться.

Светка была очарована, парализована, околдована. Да, он на неё кричал, но в его гневе была какая-то странная, почти аристократическая сдержанность – ни одного матерного слова, ни одной унизительной оскорбительной интонации. Он злился, но это была ярость джентльмена, чью лакированную карету облили грязью. В его голосе не было открытой, животной агрессии; сквозь злость пробивалась горечь, досада человека, чей безупречный вечер пошёл наперекосяк. И этот контраст – дикая, первобытная сила, и эта, почти интеллигентная манера ругаться – сводил её с ума окончательно.

Он был прекрасен. Красив не гламурной красотой, а силой, здоровьем, уверенностью, исходящей от каждого мускула. Он жестикулировал, объясняя что-то о стоимости ремонта. Она, словно загипнотизированная дура, смотрела не на его лицо, а на игру мощных предплечий, на то, как под кожей, загорелой и гладкой, перекатывались твёрдые, живые мышцы. Каждое его движение было чётким, экономичным, полным скрытой мощи. Именно с таким незнакомцем, от которого пахнет опасностью, дорогим парфюмом и кожей салона, она в своих самых безумных мечтах и хотела бы секса. Не любви, нет. А именно дикого, испепеляющего, горячего секса, который одним своим огнём смоет все её комплексы, стыд, ощущение собственной ненужности и превратит её из несчастной Светки в Женщину, хотя бы на один час.

Но разум, тот самый, что не давал ей покоя, тут же вставил своё горькое замечание. Такой мужчина – ухоженный, явно не бедный, пахнущий не городской пылью, а свободой и деньгами – никогда в жизни не станет заниматься сексом с незнакомкой в застиранном халате, с размытой водостойкой тушью под глазами и в драных, бесформенных тапках. Тем более здесь, в этом тёмном проходе, пахнущем мусором, бензином и прошлогодней листвой. Её место – на продавленном диване с ноутбуком и сериалом, а не на сиденье его машины.

– Натурой будешь отдавать? – прозвучал его вопрос, наконец-то долетев до её сознания. Не угроза, а скорее риторический, полный сарказма и безысходности вопрос. Его палец указывал на осколки пластика, как на обвинительный акт.

И тогда в ней что-то щёлкнуло. Оборвалось. Не было ни расчёта, ни смелости. Была лишь полная, абсолютная капитуляция перед судьбой, которая подсунула ей воплощение фантазии, а потом тут же показала, насколько она, Светка, ничтожна перед ним. Глубокий, почти болезненный вздох вырвался из её груди. Она молча, с видом обречённой, швырнула злополучный пакет в контейнер, подошла к чёрной, блестящей машине, открыла тяжёлую дверь и упала на заднее сиденье. Кожа салона была холодной и пахла им – тем самым древесно-пряным ароматом, что кружил ей голову.

«Натурой, так натурой», – пронеслось в голове с горькой иронией. «Вряд ли он, конечно, соблазнится. Вон какой красавчик, и этот шикарный букет. Идёт к своей идеальной, любимой девушке, на свидание, а тут я, мокрое пятно на асфальте. Пусть выгонит. Накричит ещё раз. И я пойду домой, достану свою заначку на "чёрный день" и заплачу за ущерб. А потом буду снова плакать.

Андрей смотрел на девушку, бесцеремонно устроившуюся в его машине, и чувствовал, как реальность отказывается подчиняться законам логики. Он буквально не мог поверить своим глазам. Когда она сделала первые шаги к автомобилю, у него подкосились колени – не от страха, а от нахлынувшей, душащей волны невероятного, почти мистического предвкушения. В ушах зазвенела тишина, заглушив шум далёкого города.

«Не может быть. Это она шутит? Издевается?» – метались в голове обрывки мыслей. «Сейчас я сяду рядом с ней, и она рассмеётся этому абсурду – она, в её халате, и я со своим предложением. Скажет: "Да вы чего, мужчина, с ума сошёл? Я что, по твоему, давалка дворовая, или должна по первому твоему желанию ноги раздвинуть?"

Назовёт дурачком и уйдёт, хлопнув дверцей, оставив одного пошлыми фантазиями и чувством полнейшего идиотизма».

Но она не смеялась. Она сидела, замершая, глядя прямо перед собой, и её профиль в полумраке салона казался невероятно хрупким и бесконечно одиноким. И этот вздох, который он уловил, когда она садилась. В нём не было вызова. В нём была та же самая обречённость и тоска, что клубилась и в его собственной груди уже много месяцев. Это понимание ударило его, как ток. Они оба здесь, в этой абсурдной ситуации, были не нападением и защитой. Они были двумя одинокими кораблями, столкнувшимися в кромешной тьме. И тишина в машине теперь была не пустой. Она была густой, тяжёлой, напитанной несказанным. Оставалось только сделать шаг. Первый. Самый страшный.

Он садился на заднее сиденье так, словно она было покрыто шкурками ежей.

Халат на ножках девушки снова распахнулся, открывая его глазам пленительные коленки.

Он никак не мог поверить, что это происходит с ним и наяву. Ему казалось, что он в эротическом сне, в котором все девушки его любят, и готовы отдаться по первому слову.

Он преодолел робость, развалился на заднем сиденье, это всё же его машина, и он здесь хозяин. Посмотрел на девушку, снова любуясь её лицом. Бросил взгляд в вырез халата, от чего кровь по венам побежала быстрее.

"Ну" – вопросительно сказал он. И это было самым лучшим, что смог придумать. Мозг с трудом соображал от огромного количества тестостерона в каждой клетке его тела.

Его рука, казалось, двигалась сама по себе, повинуясь не мысли, а какому-то глубинному, первобытному импульсу. Он положил ладонь на её коленку, на эту удивительно гладкую, кожу, и осторожно провёл на пару сантиметров выше. Даже такое, почти невинное прикосновение, этот контакт с живым теплом её тела под халатом, вызвало в нём прилив такого острого, почти болезненного удовольствия, что он затаил дыхание. Мир сузился до этой точки соприкосновения.

Её рука – лёгкая, хрупкая, с прохладными пальцами – накрыла сверху его ладонь. Нежно. Без давления. Сердце Андрея упало, превратившись в комок ледяного страха.

«Всё. Сейчас. Сейчас она стряхнёт мою руку, словно назойливого паука. Бросит на меня полный отвращения взгляд, даст пощёчину (заслуженно!) и уйдёт, оставив меня здесь с моим позором и этой дурацкой, нелепой эрекцией. И я буду сидеть и ненавидеть себя до конца дней».

Но то, что произошло дальше, перевернуло все его представления о вероятности, стыде и здравом смысле.

Она не убрала его руку.

Она, взглянув на него долгим, бездонным взглядом, в котором читалась решимость, граничащая с безумием, медленно, почти торжественно, развела полы своего халата. И затем её собственная рука легла поверх его, не отталкивая, а ведя – властно и неуклонно – выше. К самому краю тонкого кружева трусиков. К самой границе, за которой начиналась тайна. Этот жест был таким откровенным, таким шокирующе смелым, что у него во рту пересохло.

И прежде чем он успел что-либо осмыслить, она повернулась к нему всем телом, её пальцы впились в волосы на его затылке, и её губы нашли его губы. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было падение. Головокружительное, долгое, влажное погружение в пучину, где не было ни прошлого, ни будущего, ни одиноких ночей. Они растворились друг в друге – её отчаянная, жадная нежность и его ответная, яростная благодарность. Её пальцы, дрожа от дикого возбуждения, рвали пуговицы на его рубашке, и слабый звук оторванной нитки был самым эротичным звуком в мире.

Он, помогая ей в этой лихорадочной спешке, стащил с себя всё, что мешало, и посадил её сверху, обхватив руками за узкую, изящную поясницу, чувствуя, как каждый мускул на её спине играет под его ладонями. Он притянул её к себе, губы нашли упругую грудь, и он вобрал её в себя целиком, лаская языком набухший, твёрдый сосок, слыша её прерывистый, хриплый стон прямо над ухом.

Она не просто принимала его. Она жила им. Двигалась на нём с такой отчаянной, неистовой силой, будто это был не просто секс, а последний шанс на спасение, последний глоток воздуха перед тем, как утонуть. Она кричала – негромко, сдавленно, в его шею – и извивалась, и её ногти впивались ему в плечи, оставляя горячие царапины. Она ничего не просила – она требовала, молила, задыхаясь: «Не останавливайся, прошу». И в этой мольбе был не только экстаз, но и какая-то древняя, животная мольба.

Мир за пределами машины перестал существовать. Мимо пару раз, шаркая ногами, прошли запоздалые прохожие, чьи тени скользнули по тонированным стеклам. Но для них не было никого. Звуки утонули в смешении дыхания и поцелуев. Они были вселенной, взрывающейся в тишине.

И взрыв настиг их одновременно. Не волна, а судорога, сотрясающая до самых кончиков пальцев. Глухой, сдавленный крик сорвался с её губ, и он, прижимая её к себе так сильно, будто хотел вдавить в собственное тело, издал хриплый стон, в котором было всё – и триумф, и облегчение, и какая-то щемящая, необъяснимая грусть.