Обернувшись, я быстро оценила его чёрную рубашку и белые брюки. А потом заметила перемены во внешности. Волосы были подстрижены горшком и покрашены в пшеничный цвет. Он выглядел по-нашему стильно.

– Мне нравится твоя новая причёска, Вон.

– Спасибо. За время карьеры что только со мной ни делали!

– Розовые волосы? Как его? У Тхэ Ёна были розовые волосы.

– Нет, я в розовый волосы не красил. Голубые были, да, в одном из видеоклипов. А Тхэ Ён был и салатовым, и просто белым и каким только не был. По сути, он ребёнок.

– С чего ты взял?

– Доводилось ездить с ним и с другими ребятами за город. Он один спать не может.

– Да ладно? – я хохотнула. – Сколько ему?

– Двадцать пять.

– И он боится спать один? – и я расхохоталась, когда Вон кивнул. – Поверить не могу!

– А ещё он может чистить зубы и уснуть на целых тридцать секунд. А потом резко, как по щелчку, очнуться и продолжить чистить зубы.

Я покатывалась со смеху. Вот бы не подумала! Но вдруг рука Вона оказалась поверх моей.

– Расскажи, лучше, как провела день.

– Э… ничего особенно, – поднявшись, начала суетливо убирать кружки со стола. – Хочешь посмотреть со мной фильм?

– Пожалуй, хочу. Мне необходим отдых.

Мы устроились на диване перед большим телевизором. Я достала всякие разные снэки и колу. С моего разрешения Вон снял с себя рубашку и остался в одних брюках. Меня не смутил обнаженный торс парня, даже внимания не обратила… в первые минуты просмотра. А потом я стала остро реагировать на соприкосновения моей руки с его кожей. Но это продлилось недолго, я вникла в сюжет фильма и больше не думала о Воне рядом с собой. Он, в свою очередь, разлегся, широко расставив ноги, и скучающим взглядом смотрел на экран.

Фильм оказался очень грустным. В голову снова полез Читтапон, и я прослезилась. Потом вдруг сказала:

– Мама с братом звонили.

Вон повернул голову и внимательно посмотрел на меня. Его лицо не выражало эмоций, он просто ждал.

– Мне было трудно с ними говорить. Мама упомянула Читта, говорила о нём, как о живом, и мне… мне… – я начала всхлипывать, и Вон притянул меня к себе. – Мне ужасно одиноко, Вон. Я хочу домой, но понимаю, что сама не смогу признаться им, что больше ничего нет… нет Читта, нет счастливого отпуска, нет…

У меня перед глазами снова встала картина того дня и Читт, который произносил свои последние слова: «Люблю тебя, чаги». Я разрыдалась, уткнувшись в плечо Вона, а потом почувствовала, как он прижимает меня к себе, успокаивая, и ещё крепче прильнула к нему.

– Я не выдержу, – сквозь рыдания простонала я. – Не выдержу… Помоги, Вон…

Нежные пальцы коснулись подбородка, Вон поднял мою голову, а в следующую секунду мы уже целовались. Я застыла, когда он медленно убрал волосы с моего плеча и провёл кончиком носа вдоль шеи до мочки уха, отчего на моём теле дыбом вставали волоски. Потом он медленно целовал каждый дюйм кожи, возвращаясь от чувствительного места к плечу. Закрыв глаза, я прислушалась к ощущениям. Со следующим глубоким поцелуем я потеряла способность соображать.

Сегодня, я уверена, Вон делал это намеренно, вынуждая меня отбросить печальные мысли и просто раствориться в ощущениях.

Возможно, это было неправильно. Только что должно удержать меня от этих действий? Одиночество стало слишком невыносимым, а скорбь до боли пугающей, и я хотела перестать думать, вспоминать и плакать.

В какой-то момент Вон помог мне сесть на него. Он наполовину лежал и теперь смотрел на меня снизу вверх. Протянув руки к моей шее, завёл назад, прихватив с собой волосы, и привлёк меня к себе. Мои губы раскрылись, и он тут же завладел ими.

Читтапон при этом не отпускал мои мысли. Внезапно вспомнила, как он любил сажать меня на себя и проделывать такие вещи, о которых можно только мечтать. Не знаю, что толкнуло меня, но я больше не хотела Вона. Я представила, что его руки – это руки Читта, скользящие по моей спине; пальцы Читта, не Вона, приподняли край мой шелковой рубашки и проникли в самые сокровенные места.

Через минуту я сидела без пижамной рубашки и без бюстгальтера. Вон вошёл во вкус, лаская моё тело руками и языком. А я видела Читта, отчего на душе становилось легче, словно его дух был здесь и управлял телом друга, чтобы доставить мне удовольствие.

– Тебе хорошо? – томным шёпотом спрашивал Вон.

– Да, – отвечала я, требуя новых поцелуев, пытаясь не думать о полных губах Вона, потому что у Читта губы были тонкие и практически не ощущались при поцелуе. В данном случае я чувствовала разницу, но усиленно отвергала её.

Аккуратно взяв меня за бёдра, Вон подсадил меня на свой торс. Мои ноги обвили его, словно вьющееся растение. Он отнёс меня в спальню и положил на кровать. Машинально прогнулась, сомкнув веки, а через секунду почувствовала вес его тела на себе. Не отрываясь от моих губ, он избавлялся от оставшейся одежды.

А я приговаривала про себя: «Это Читт. Это Читт. Сейчас я люблю его, и плевать, что тело чужое».

Вон не торопился. Взял одну мою руку, вытянул, прижал к подушке, следом вторую. Открыв на мгновение глаза, я увидела, как он смотрит на меня.

– Всё будет хорошо, Элора, – проговорил он и вошёл в меня.

В этот момент из моего горла вырвался не то стон, не то лёгкий выдох.

«Читт», – заставляла себя поверить в свою собственную реальность. И поверила. Настолько сильно поверила, что освобождаясь, выкрикнула его имя.

– О, Читт!

И открыла глаза, понимая весь ужас произошедшего.

С минуту Вон смотрел на меня, потом сделал очень резкое, злое движение. Лицо его исказилось обидой и ненавистью. И если бы он не сжимал мои запястья, я бы оттолкнула его, но я позволила ему кончить. После этого быстро вылезла из-под него и убежала в ванную.

~~~

Прохладная вода охладила мой разум. Какая же я дура! Зарылась в своё горе настолько, что вытворила такую глупость! Как Вону теперь в глаза смотреть? Я боялась выходить из ванной минут двадцать.

Приняв душ, я сделала глубокий вдох и вышла. Пока мылась, придумала, как буду извиняться.

Только извиняться было не перед кем.

Простыни на кровати по-прежнему были смяты. Брюки моей пижамы с нижним бельём лежали на полу. В студии на экране телевизора шли титры. Свет горел только в спальне и в прихожей. Одежды Вона я не обнаружила, как и самого Вона. К горлу подступил комок. А как всё хорошо начиналось!

Облачившись обратно в пижаму, я попробовала позвонить Вону. Он не отвечал.

Чертыхаясь и проклиная себя на чём свет стоит, написала сообщение: «Прошу, прости меня. Вырвалось случайно. Я не хотела».

Вон не ответил ни вечером, ни утром. К обеду его номер был недоступен. Расстроившись, я оделась, вызвала такси и поехала в отель, где он жил. Мы должны были поговорить. Нельзя было оставлять это так. Но в отеле мне сказали, что Вон рано утром съехал. Что было со мной в ту минуту, трудно передать словами.

Я долго бродила по городу, думая, что же я сделала Богу, что он решил так жестоко меня наказать. Последний год моей жизни казался сном, длинным и нереальным. А ведь третьего января мне стукнуло двадцать. В тот момент я была в коме. Уж лучше там и оставалась…

Вернувшись домой, мой взгляд сразу же столкнулся с отражением в зеркале, но не на него я смотрела, а на слова, нацарапанные моей же губной помадой:

«ПРОЩАЙ, ЭЛОРА».

~~~

Сеул, Республика Корея

Тхэ Мин всегда был сентиментальным, а сейчас стал невыносимым. Из аэропорта, не отдохнув, Вон примчался к другу, а тот без остановки плачет. Ну, сколько можно?

Лёжа в кресле, Вон выслушивал его нытьё.

– Как же так, как же так? Я до сих пор поверить не могу… Это она убила его!

– Не говори чушь.

– Она! Элора эта! Никогда она мне не нравилась. Уверен, он спровоцировала аварию.

– Какая ей от этого выгода? – вздохнул Вон, глядя на экран телефона.

– Ответь. Кто-то звонит.

Звонила Ким и при Тхэ Мине говорить с ней Вон не мог. Перед отъездом Вон написал, что возвращается в Сеул и пообещал, что у Элоры духу не хватит ехать сюда вслед за ним. А сам уже подумал, что после того, как он непорядочно поступил, она вряд ли захочет ехать в Сеул. Если Элора себя уважает, то возненавидит его. Какое счастье, что она сама помогла ему побыстрее разделаться с их отношениями. Было неприятно, но Вон мог всё пережить. От приза он отказался добровольно, потому что больше не мог играть с её чувствами.

– Да ответь же ты! – нервничал Тхэ Мин, затем, всплеснув руками, вышел на улицу.

Не теряя времени, Вон ответил на звонок.

– Я думала, ты спишь. Хотела приехать, чтобы разбудить парой ударов подушкой. Какие новости ты мне расскажешь?

Пройдя к окну, он наблюдал, как Тхэ Мин пинает газон и содрогается от плача.

– Я оставил Элору в Нью-Йорке.

– Вау. А как же твоя любовь?

– Нет никакой любви, Ким! Так… увлечение. Да и не мог я закрутить с ней роман, тогда бы пришлось везти её в Сеул. Пусть страдает в одиночестве. Уверен, скоро она вернётся в Орландо к родным и забудет нас.

– Уверен, что она не решит заявить права на наследство?

Тхэ Мин присел у края бассейна, умыл лицо и встал.

– Уверен. – Вон отвернулся от окна. – Она сказала, что ей ничего не нужно. Желаю удачи, Ким. Моя роль на этом закончена.

Отключив звонок, Вон обернулся. В комнате стоял ошарашенный Тхэ Мин.

– Ты говорил с Ким?

19.

Босые ноги ступали легко и уверенно, совершенно беззвучно. Я шла по пустой улице. Приятный, тёплый ветерок обдувал мою кожу. Мокрый после дождя асфальт лишь слегка холодил ступни. Моё сердце было наполнено счастьем, ведь вокруг меня танцевал Читтапон.

Полупрозрачная фигура извивалась в немыслимых позах и, по мере того, как я шла, он менял положение. То приближался, то отдалялся от меня. Я чётко видела его красивое лицо, дотронуться до которого он не позволял.

Но вот я дошла до тупика. Дорога закончилась, и Читт остановился. Тяжело дыша, он приблизил своё лицо к моему. Взглядом описала контур его манящих губ, квадратного подбородка. Читт не произнёс ни слова, наклонился…

И я проснулась. Открыла глаза и задержала дыхание. Читт лежал рядом, оперевшись локтем в подушку, и изучал меня своим цепким и внимательным взглядом.

– Читт, – прошептала я.

Но стоило моргнуть, как его образ растворился в воздухе.

С тех пор, как Вон уехал и я осталась совершенно одна, эти сны преследуют меня. Но таких видений ещё не было. Я медленно сходила с ума.

– Я не могу больше! – простонала я и, громко рыдая, уткнулась в подушки. Но даже так его лицо не исчезало.

Стоило закрыть глаза, и я видела каждую его чёрточку, его взгляд исподлобья, слегка приоткрытые губы… но иногда мне являлась его обезоруживающая улыбка, когда любой мог сказать: «Какой же он милашка!». Я вспоминала, как рассматривала его спящего, в постели Забдиеля, бледного и беспомощного. Уже тогда мои мысли предатели отмечали его мужскую красоту. Неосознанно я млела от него, но признаваться себе не хотела. Вы что! Это же кореец! Что за идиотизм иметь принципы? Отныне я отказываюсь от собственных убеждений. Сегодня можно что-то не любить или не воспринимать, но завтра вкусы изменятся.

Проревев почти час, я уснула и проспала до полудня. Голова болела так сильно, что пришлось проглотить аспирин. Я проголодалась, но не стала ничего готовить. Вместо этого оделась и вышла на улицу. В кафе напротив заказала тайскую лапшу и салат. Стены квартиры давили на меня, поэтому после еды я пошла бродить по городу. И не заметила, как пришла к месту аварии.

Я не шла сюда специально. Поэтому когда увидела знакомую стену здания, замерла и долго на неё смотрела.