В допетровские времена среди московских бояр и дворян было распространено «местничество» – система распределения должностей в зависимости от знатности рода. С местничеством боролся старший брат Петра I – Федор Алексеевич. Именно при нем сожжены так называемые «разрядные книги», в которых с конца XV века отмечались ежегодные назначения служилых людей на военную, гражданскую и придворную службу. Так были уничтожены документы, опираясь на которые бояре могли обосновывать свои привилегии. С пережитками местничества боролся сам Петр, выстраивавший жесткую «вертикаль власти», первостепенное значение в которой имели личные заслуги перед царем и отечеством. Правда, он не препятствовал ведению домашних родословных книг и составлению особой книги для записи княжеских и иных честных родов, а также древних родов, представители которых были в посольствах, воеводах и иных знатных посылках. Позже эта книга называлась «Бархатной». Кстати, под соборным деянием об уничтожении местничества стоит подпись одного из Пушкиных. Действительно, многие из них служили при царском дворе, были стольниками или сокольничими, участвовали в военных походах московских царей, назначались на важные посты в провинциях.

В XVIII и XIX веках потомственное дворянство можно «выслужить», поднявшись по лестнице чинов, прописанной в петровской Табели о рангах выше 8-го класса, можно получить вместе с орденом (дворянин «по кресту»). И конечно, старые дворянские и боярские семьи, особенно обедневшие и растерявшие свое влияние, находили утешение в перечислении своих родовитых предков. Не избежали этого и Пушкины, тем более что им действительно было чем гордиться.

* * *

Правда, в судьбе Радши, или Рачи, сражавшегося бок о бок с Александром Невским, много неясного. Автор первого «Жития святого Александра Невского» – его бывший слуга, после смерти князя ставший монахом, перечисляя особо отличившихся в Невской битве дружинников, упоминает: «Шестой – из слуг его, по имени Ратмир. Этот бился пешим, и окружило его много врагов. Он же от многих ран упал и скончался». И добавляет: «Обо всем этом слышал я от господина своего Александра и от других, кто в то время участвовал в той сече».

В Новгороде Ратмира действительно могли называть Радшей или Рачей. Такое чисто славянское имя не должно смущать крещеного человека, в XII веке еще довольно часто младенец при рождении получал два имени – имя святого покровителя, чей день отмечался поблизости от дня крещения младенца, которое также использовалось при поминании в церкви или при венчании, и «домашнее» имя. И вот оно не обязательно должно упоминаться в святцах. Существует версия, что Александр Сергеевич перепутал двух героев с одним и тем же именем, упоминавшихся в летописи, и что «его» Рача переселился на Русь почти на сто лет раньше и Александру Невскому могли служить лишь его потомки. Среди этих потомков называют имя Таврило (Гаврила?) Олексич: «…он ворвался по сходням на шведский корабль на коне, был сброшен с конем в реку, но сумел выйти на берег и продолжал рубиться со шведскими воинами».

Так или иначе, а в 1686 году тогдашние Пушкины подали в Разрядный приказ родословную роспись, в которой значилось: «При державе великого государя и великого князя Александра Ярославича Невского прииде из немец муж честен именем Радша». Почему новгородский дружинник вдруг стал «немцем»? Видимо, так проще приписать ему благородный статус.

Впрочем, этому свидетельству верил сам Н.М. Карамзин, чей авторитет в вопросах русской истории был тогда непререкаем. Автор 12-томной «Истории государства Российского» и официальный историограф русского императорского двора писал: «Слава Александрова, по свидетельству наших родословных книг, привлекла к нему из чужих земель – особенно из Германии и Пруссии – многих именитых людей, которых потомство доныне существует в России и служит Государству в первейших должностях воинских или гражданских».

Род Пушкиных вписан в «Бархатную книгу», изданную Н.И. Новиковым в 1787 году, а в 1799 году Василий Львович Пушкин получил из Московского архива Коллегии иностранных дел справку, в которой значилось, что «во дни благоверного великого князя Александра Невского приехал из немец муж честен именем Радша (колено I). А у Радши сын Якуп (кол. II). А у Якупа сын Алекса (кол. III). А у Алексы сын Таврило Алексичь (кол. IV). А у Гаврила дети: Иван Морхиня (кол. V) да Акинфей Великой. У Ивана Морхини сын Александр (кол. VI). У Александра дети: Федор Неведомица, Александр Пято, Давыд Казарин, Володимер Холопиво, Григорий Пушка (кол. VII)». Дети этого Григория Пушки и получили фамилию Пушкины.

Справка понадобилась Василию Львовичу для того, чтобы подать в Московское дворянское депутатское собрание прошение о том, чтобы герб рода Пушкиных внесли в Общий гербовник дворянских родов Российской империи. К прошению прилагалось генеалогическое дерево и рисунок родового герба: «Щит трехчастный, разделен горизонтально на две части, а нижняя часть разделена вертикально на две части: в верхней части, в горностаевом поле, на пурпуровой подушке с золотыми кистями, алая бархатная княжеская шапка (служит на память того, что выехавший в Россию из Славянской земли „муж честен“ Радша еще под победоносным знаменем великого князя Александра Невского против неверных воевал).

В нижней части, справа, в голубом поле, изображена в серебряных латах правая рука с мечом, вверх поднятым (древняя Славянская эмблема издавна принята потомками Радши в доказательство происхождения их из Славонии). С левой стороны, в золотом поле, голубой орел с распростертыми крыльями, имеющий в когтях меч и державу голубого цвета. Щит увенчан обыкновенным дворянским шлемом, с дворянской на нем короной и тремя страусовыми перьями. Намет: голубой, подложенный золотом».

* * *

В Москве потомки Григория Пушки жили уже в XVI веке, хотя процветала и новгородская ветвь рода. Пушкины служили молодым царям Иоанну и Петру Алексеевичам, прадед Василия Львовича и Сергея Львовича участвовал во Втором Крымском походе князя В.В. Голицына.

Александр Петрович Пушкин (прадед поэта) – солдат лейб-гвардии Преображенского полка – личной гвардии Петра I, Евдокия Ивановна Пушкина (дочь Ивана Михайловича Головина) – с 1721 года жена сержанта гвардии Александра Петровича Пушкина, прабабка поэта Александра Сергеевича Пушкина. Так что Александр Сергеевич мог написать «водились Пушкины с царями», ничуть не погрешив против истины.

Правда, все кончилось семейной трагедией. Как позже напишет Александр Сергеевич в наброске к своей биографии: «Прадед мой Александр Петрович был женат на меньшой дочери графа Головина, первого андреевского кавалера. Он умер весьма молод, в припадке сумасшествия зарезав свою жену, находившуюся в родах». Вскоре и сам он умер в заключении. Двоих его детей, сына Льва и дочь Марию, взял на попечение дед со стороны матери – И.М. Головин. В составе наследства, которым он управлял, в частности, было село Болдино Арзамасского уезда, ставшее вотчиной рода Пушкиных.

А вот что Александр Сергеевич рассказывает о своем деде, отце Василия Львовича и Сергея Львовича: «Единственный сын его, Лев Александрович, служил в артиллерии и в 1762 году, во время возмущения, остался верен Петру III. Он был посажен в крепость и выпущен через два года. С тех пор он уже в службу не вступал и жил в Москве и в своих деревнях.

Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, которого он весьма феодально повесил на черном дворе. Вторая жена его, урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась. Однажды велел он ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на сносях и чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед мой велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась… моим отцом. Родильницу привезли домой полумертвую и положили на постелю всю разряженную и в бриллиантах. Все это знаю я довольно темно. Отец мой никогда не говорит о странностях деда, а старые слуги давно перемерли».

На самом деле Лев Александрович никогда не поддерживал Петра III и не сидел за это в крепости, а с самого начала принял сторону Екатерины, а позже получал от нее милости.

В 1840 году брат Василия Львовича, Сергей, на страницах уже некрасовского «Современника» рассказал свою версию биографии Льва Александровича: «Он был любим, уважаем, почитаем даже теми, которые знали его по одному слуху. Взаимная любовь его к покойной матери моей была примерная. Никто не помнил и не слыхал ни о малейшем отступлении от верности, от должного уважения друг к другу во все продолжение их 30-летнего союза. История о французе и первой жене отца много увеличена. Отец мой никогда не вешал никого. В поступке с французом участвовал родной брат его жены, А.М. Воейков; сколько я знаю, это ограничилось телесным наказанием – и то я не выдаю за точную истину. Знаю, что отец мой и в счастливом супружестве с моею матерью с нежностью вспоминал о первой жене своей». Историю же о печальной судьбе первой жены своего отца он и вовсе опровергает: «Кто не знает, что в XVIII столетии таковые тюрьмы не могли существовать в России и Москве? Правительство потерпело бы такое ужасное злоупотребление силы и власти? Родные ее не прибегли бы под защиту законов? После такого жестокого поступка сохранили бы они родственную, дружескую связь с отцом моим?» и т. д.

А что говорят исторические документы? В доме Льва Александровича Пушкина действительно жил и преподавал иностранные языки венецианец, видимо, грек по происхождению, Харлампий (Харалампос) Меркади. Он действительно подал жалобу в суд на то, что Лев Александрович и его шурин Александр Матвеевич Воейков его побили, повесили на конюшне за руки, отвезли в деревню и держали в домашней тюрьме. Причиной стали подозрения в любовной связи учителя и жены Льва Александровича, которые не подтвердились. Суд признал главным инициатором и виновником расправы Воейкова. В формулярном списке Льва Александровича Пушкина говорится, что «за непорядочные побои находящегося у него в службе венецианца Харлампия Меркади был под следствием, но по именному указу повелено его, Пушкина, из монаршей милости простить».

Мария Воейкова вернулась к мужу, родила ему еще одного – третьего – сына и около 1758 года умерла.

А Лев Александрович, сопровождавший Екатерину на коронацию в Москву, увидел в ее свите Ольгу Чичерину, дочь полковника Василия Ивановича Чичерина. Они понравились друг другу и вскоре обвенчались, соединив немалые капиталы своих семей.

Лев Александрович был владельцем села Болдино и деревень Тимашево, Кистенево в Нижегородской губернии, подмосковных деревень Раково, Семеновское и сельца Синево, а также более трех с половиной тысяч душ и московской усадьбы на Божедомке. Позже, когда ее выставят на продажу, то в описи будут числиться «свой московский двор со всяким в нем каменным и деревянным строением, с садом, оранжереями и во оных со всякими деревьями, с прудом и во оном с рыбою».

В приданое Ольги Васильевны входило 476 душ и 446 четвертей земли в нескольких имениях.

Через два года у Пушкиных родилась первая дочь – Анна. Потом – сын Василий, за ним – Сергей и, наконец, вторая дочь – Елизавета.

В начало жизни

Выйдя в отставку после второй женитьбы, Лев Александрович жил в Болдино, отстраивая и украшая усадьбу. Умер в 1790 году и похоронен в Москве, в Донском монастыре. Трое его сыновей от первой жены избрали военную карьеру.

Василий Львович родился в 1766 году, имя получил по дню памяти священномученика Василия, епископа Амасийского, и был крещен в Троицкой слободе. Будущий поэт «выбрал» очень удачный день для того, чтобы появиться на свет, так как имя его небесного покровителя совпадало с именем деда по матери – Василия Ивановича Чичерина, служившего в Семеновском полку и закончившего военную карьеру в чине полковника и в должности коменданта Полтавы. Так что никаких колебаний в выборе имени просто не могло быть.

Братья получили домашнее образование, впрочем весьма неплохое. «Главным предметом их обучения был, конечно, французский язык, которым братья Пушкины владели в совершенстве. Василий Львович, кроме французского, изучал немецкий, английский, итальянский и латинский языки», – пишет В.И. Саитов в биографическом очерке, прилагавшемся к изданию сочинений В.Л. Пушкина в приложении к журналу «Север» 1893 года.