Дмитрий Коровников: Адмирал Империи – 61

Глава 1

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: орбита центральной планеты Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Командный центр планетарной обороны умирал.

Не метафорически – хотя метафоры здесь были бы весьма уместны, учитывая масштаб катастрофы. Умирал буквально, физически, превращаясь из сердца имперской военной машины в анатомический театр, где экспонатами служили тела тех, кто ещё час назад считал себя хозяевами этой системы.

Птолемей Граус наблюдал за происходящим из-за опрокинутого командирского кресла, вжавшись в пол так плотно, словно пытался слиться с полированными плитами. Его дыхание было частым и рваным, сердце колотилось где-то в районе горла, а разум – тот самый блестящий политический разум, который привёл его на вершину власти – отказывался принимать реальность. Забавно, как быстро величие превращается в ничтожество, когда на сцену выходят существа, которым плевать на политические интриги. Впрочем, Птолемею было не до философских размышлений – он был слишком занят попытками не умереть.

На тактической карте, которая каким-то чудом всё ещё функционировала среди хаоса разрушения, разворачивалась финальная сцена его поражения. Голографическая проекция мерцала и подёргивалась от перебоев питания, но продолжала упрямо демонстрировать картину катастрофы – словно издеваясь над своим хозяином.

Орбитальные кольца планетарной обороны – три концентрических пояса, усеянных сотнями артиллерийских платформ, гордость военной мощи Новой Москвы – превратились в космическую свалку. Псевдо-Щецин сделал своё дело, перехватив контроль над двигателями платформ, он разогнал их до безумных скоростей и столкнул друг с другом в смертельном танце. Металл встречался с металлом, орудия сминались, как бумажные кораблики под колёсами грузовика, и расчеты внутри – те самые специалисты, которые должны были защищать планету – гибли, даже не успевая понять, что происходит.

Из ста с лишним батарей уцелели буквально единицы.

Несколько платформ застряли между обломками своих товарищей – как пассажиры в давке, которым посчастливилось оказаться в воздушном кармане. Их орудия, возможно, ещё функционировали, но толку от этого было не больше, чем от исправного парашюта в подводной лодке. Ещё пара десятков платформ – ранее частично повреждённых, и соответственно, частично работоспособных – находились на противоположной стороне планеты, вне зоны немедленной угрозы для вражеских кораблей. Пока для противника не опасные и бесполезные. Пока – ключевое слово, которое в данной ситуации звучало скорее как насмешка.

Вражеские же корабли уже начали движение.

На главном экране – том самом, где ещё недавно красовалось лицо вице-адмирала Хромцовой с её обещанием прийти за ним – корабли вражеской эскадры выходили из-за укрытий орбитальных верфей. Они выплывали из тени массивных эллингов один за другим – неторопливо, уверенно, с той особой грацией, которая отличает хищника, знающего, что добыче некуда бежать. Около двадцати вымпелов выстраивались в своеобразную линию, готовясь к входу в атмосферу. Их курс был очевиден: Москва-сити, столица, сердце управления Российской Империей.

Каждый из этих кораблей нёс на борту сотни космоморяков и «морпехов», готовых выполнить приказ своего адмирала. И ничто, казалось, абсолютно ничто – уже не могло их остановить.

Ещё примерно столько же кораблей противника осталось в секторе верфей – добивать то, что осталось от флота Птолемея. Жалкие ошметки Тихоокеанского космофлота и «золотых» эскадр охранения. Корабли, пусть и пока стоящие на ремонте, тем не менее, которые ещё час назад составляли основу военной мощи первого министра, теперь либо дрейфовали мёртвыми грудами металла, либо разбегались по орбите, как тараканы при включённом свете. Кроваво-красные огоньки вымпелов эскадры императора на тактической карте охотились за бледно-зелеными, а последние гасли один за другим – неумолимо, безжалостно и зачастую окончательно.

Это был конец.

Птолемей понимал это с той кристальной ясностью, которая приходит только в моменты абсолютной катастрофы. Всё, ради чего он работал. Все интриги, все союзы, все жертвы – всё рассыпалось прахом за какие-то минуты. И виной всему была машина с лицом барона фон Щецина, которая сейчас стояла у центрального пульта управления, а её пальцы неподвижно лежали на сенсорных панелях, тёмные же стёкла очков отражали мерцание умирающих мониторов.

Машина. Не человек – машина. И в этом была особая, извращённая ирония: величайший политик своего поколения был повержен существом, которое не понимало ни политики, ни власти, ни человеческих амбиций. Существом, для которого Птолемей Граус был просто целью. Просто задачей или строчкой кода, которую следовало выполнить.

А вокруг них по-прежнему продолжалась бойня – хотя «бойня» было слишком мягким словом для того, что здесь происходило. Это было методичное, механическое уничтожение людей. Роботы-охранники – те самые андроиды с антрацитовыми корпусами, которых псевдо-Щецин привёл с собой, каким-то образом перед этим перепрограммировав, – резали оставшихся защитников командного центра с эффективностью промышленных измельчителей.

Их движения были синхронны. Они не обменивались сигналами – по крайней мере, не теми сигналами, которые мог бы засечь человек. Они просто знали, что делает каждый из них, связанные незримой сетью общего разума. Четыре части единого механизма смерти.

Тела устилали пол. Офицеры, операторы, охранники – все они лежали там, где их настигла смерть. Кровь растекалась по полированным плитам, отражая мерцание уцелевших экранов, создавая жуткую иллюминацию в стиле ночного кошмара. Стоны раненых смешивались с потрескиванием разбитой электроники и глухими ударами металла о плоть.

Запах. Этот запах – смесь крови, горелой проводки и страха – Птолемей, наверное, запомнит до конца своих дней. Если, конечно, этот конец не наступит в ближайшие несколько минут…

Из почти сотни человек, которые находились в командном центре в начале этого кошмара, осталось едва ли четверть. И это число продолжало сокращаться с каждой секундой, с каждым ударом металлических рук, с каждым хрустом ломающихся костей.

Метрах в пятнадцати от Птолемея Грауса у смежного главному терминала управления лежал генерал Боков. Точнее, то, что от него осталось. Толстяк с пышными усами, который ещё минуту назад пытался спасти ситуацию, переводя батареи на ручное управление. И который верил до последней секунды, что сможет что-то изменить.

Боков был хорошим генералом. Может быть, даже отличным. Он знал своё дело, он был предан своему командиру, он сражался до конца. И теперь он лежал на полу с лицом, которое больше не было лицом – просто месиво из плоти, костей и того, что осталось от его знаменитых усов.

Птолемей брезгливо отвёл взгляд.

А сам первый министр продолжал прятаться за креслом, как крыса в норе. Ирония судьбы – и не то чтобы он не ценил хорошую иронию – человек, который держал в руках судьбы миллионов, сейчас лежал на полу и ждал смерти. Даже не пытаясь сопротивляться и не пытаясь хоть что-то сделать.

Впрочем, а что он мог сделать? Выскочить с криком «А ну прекратить!» и надеяться, что роботы его послушаются? Броситься в рукопашную с голыми руками против машин, способных пробить броню бронескафа? Птолемей был многим – политиком, интриганом, манипулятором – но героем он точно не был. Герои в его понимании были теми, кто умирает первым, давая умным людям время на побег.

Движение справа заставило его вздрогнуть.

Один из роботов – тот, что секунду назад добивал группу офицеров у восточной стены – повернул голову в его сторону. Алые огни сенсоров – два немигающих глаза, лишённых какого-либо выражения – сфокусировались на укрытии первого министра, и машина начала движение. Плавное, текучее и неотвратимое.

Птолемей почувствовал, как его внутренности где-то внизу живота скручиваются в ледяной узел. Вот оно. Вот и всё. Конец истории Птолемея Грауса, великого политика и стратега, который переиграл всех своих противников, кроме одного – жестянки, которой было совершенно безразлично, насколько он умён.

Между тем робот приближался. Его шаги были беззвучными – никакого гула сервоприводов, никакого скрежета металла по полу. Просто тень, скользящая сквозь хаос разрушения. Руки андроида – те самые руки, которые только что раздробили череп генерала Бокова – были опущены вдоль корпуса, но Птолемей знал, что это ничего не значит. Одно движение, доля секунды – и всё будет кончено.

Интересно, подумал он с какой-то отстранённой частью сознания, это будет больно? Или просто – темнота, и ничего больше? Впрочем, какая разница. Мёртвым уже всё равно.

Рядом с ним – буквально в метре – скулил секретарь Кучерявенко. Маленький, незаметный человечек, который последнее время был тенью первого министра, его вторым «я» во всех бюрократических вопросах. Сейчас он лежал на полу, свернувшись в позу эмбриона, и его тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Слёзы и сопли текли по его лицу, а руки тряслись так сильно, что стучали о пол.

Жалкое зрелище. Впрочем, Птолемей подозревал, что выглядит не намного лучше. Разве что без соплей – он всё-таки сохранял какие-то остатки достоинства.

Робот был уже в десяти метрах. В восьми. В шести.

Птолемей зажмурился. Он не хотел видеть собственную смерть. И больше не хотел смотреть в эти алые огни сенсоров в последний момент своей жизни. Не хотел…

Внезапно воздух разорвал грохот выстрелов.

Не одиночных выстрелов – а очереди. Длинной очереди по звуку из штурмовой винтовки, которая ударила в робота с такой силой, что машину аж отбросило назад. Пули впивались в антрацитовый корпус, высекая искры и оставляя рваные отверстия, кинетическая энергия толкнула андроида прочь от импровизированного укрытия первого министра.

Птолемей распахнул глаза.

В проёме дверей – тех самых, через которые полчаса назад вошёл псевдо-Щецин со своими заложниками – стоял человек в уже знакомом первому министру экзоскелетном бронескафандре «Ратник-500». Штурмовая винтовка в его руках продолжала изрыгать огонь, и Птолемей с изумлением отметил, что боец держит оружие одной рукой. Левой рукой. Правая висела вдоль тела, и было видно, что с ней что-то не так.

За спиной стрелка виднелись другие фигуры в броне. Много фигур. Десятка два пехотинцев с золотыми двуглавыми орлами на наплечниках и грудных пластинах бронескафов, в полном боевом облачении, с плазменными штык-ножами на концах штурмовых винтовок, которые горели голубоватым светом, словно факелы в руках средневековых рыцарей.

Птолемей чуть не подскочил от радости…

– Преображенцы! – голос в динамиках сферы их командира был искажённым, но знакомым. – В бой!

Только сейчас Птолемей узнал его.

Это был капитан Волохов. Тот самый офицер, который несколькими часами ранее в его собственном кабинете попытался остановить робота голыми руками. Тот самый, которому эта попытка стоила сломанной кисти. Тот, который по всем законам логики и здравого смысла должен был быть сейчас в медблоке, а не здесь, в эпицентре кровавого хаоса.

И всё же он был здесь. С двадцатью гвардейцами за спиной. А еще с той особой яростью во взгляде и движениях, которая отличает человека, пришедшего сводить счёты.

Капитан пришёл за своим командиром. И – что было не менее важно – за своей местью…