– Здравствуйте, Константин Давыдович, – постучавшись, я вхожу в знакомый кабинет, в котором и мама обнаруживается.

– Здравствуй, Валерия, – кивает он мне в ответ, при этом встаёт из-за стола, и мама одновременно с ним зачем-то встаёт. – Пойдём-ка со мной, закон нарушать будем.

Я совершенно не понимаю его слов, но мама с улыбкой кивает, значит, учитель шутит. Мы выходим из кабинета, а я удивляюсь: опять что ли экзамен? Но идём мы в сторону… «Административной» части, как её тётя Лена называет, и вот тут мама мне вполголоса принимается объяснять, что сейчас будет и зачем это нужно.

– В четырнадцать ты ребёнок, – объясняет она мне. – В военное время могут отослать в школу, но ты хорошо работаешь и очень скоро будешь нужна тут. Возражения есть?

– Нет, конечно! – я даже возмущаюсь, потому что учиться медицине интересно, но работа же…

– У тебя день рождения в декабре, – напоминает она мне, а я никак не комментирую это, ведь не зря же мама озвучивает известные факты? – И исполнится тебе шестнадцать, а это значит, что ты вполне можешь тут работать.

– Пят… – хочу я её поправить, но в этот самый момент понимаю, что она хочет сказать: документы исправить, чтобы меня уже не выгоняли, раз совсем скоро шестнадцать.

Сначала я хочу возмутиться нечестности этого шага, ведь получается, я врать буду, но затем призадумываюсь. Здесь и Константин Давыдович, и мама, они-то точно что-то знают. И, видимо, мой возраст должен защитить моё рабочее место. Значит, учитель хочет, чтобы я продолжала работать, и мама не возражает. Но мама ошибаться не может, поэтому я не буду возмущаться – им виднее.

– А как комсомол? У них же карточка… – не понимаю я.

– Комсомол не возражает, – вздыхает Константин Давыдович. – Некому там практически возражать.

И вот так мы доходим до отдела кадров, в котором всё уже готово, я расписываюсь, где сказано, мама тоже, всё это делается очень быстро и почти без слов. Мама права – я-то буду помнить, сколько мне на самом деле лет, а потом можно будет и обратно исправить. Главное же, чтобы не посчитали, что я сюда играться пришла, и не отослали. Ведь я действительно же работаю… Вот какие-то такие у меня мысли, я себя так успокаиваю, наверное.

– Барышня, не кукситесь, – улыбается мне пожилая дама в отделе кадров. – Не вы одна такая умная, кому нужно – те знают, а для кого не нужно – вам пятнадцать.

– Спасибо, – киваю я ей. И хотя я и не думала плакать, но на душе действительно полегче становится.

– А теперь, – говорит учитель, когда мы покидаем кабинет, – Валерия Георгиевна отправляется в распоряжение старшей сестры, а мы с Елизаветой Викторовной на партийное собрание. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – констатирую я, потому что действительно нет у меня никаких вопросов. У меня даже мыслей – и тех нет!

И я, конечно же, иду к тёте Лене, отлично зная, что сейчас будет, ведь она же говорила. И действительно, спустя четверть часа иду уже скучать в приёмное отделение. Учитель считает, что я должна очень хорошо понимать, как работает больница. Несмотря на то, что я в хирургии, мне нужно видеть, как прибывает пациент, и кто решает, куда именно его направить.

Ну, кто решает, я, положим, знаю – врач, но может так статься, что врача не будет, и тогда придётся мне принимать решение. Почти невозможная ситуация, но раз Константин Давыдович говорит, что так нужно, значит, нечего долго думать. А вот вечером…

Вечером, незадолго до конца рабочего дня, к нам приходит военный какой-то. Он о чём-то долго говорит с учителем, а потом и с другими докторами, а со мной сталкивается уже, когда уходит. Его лицо вдруг суровеет, он делается очень сердитым, отчего я пугаюсь.

– А дети что здесь делают? – строго спрашивает он тётю Лену.

– Это наша младшая медсестра, – отвечает она. – Ей в декабре шестнадцать.

– То, что младшая, я вижу, – вдруг улыбается этот военный. – Молодец, девочка.

И затем уходит, а я понимаю, как был прав Константин Давыдович, потому что уволили бы меня по законам военного времени, и всё, мечта бы отодвинулась. И хоть до конца войны пара месяцев всего, но терять их мне очень не хочется. Так что спасибо подумавшим обо мне взрослым.

Прощай, папа

«Здравствуй, Вика!

Получила твоё письмо и хочу сказать, что ты не права. Виктор решил правильно: идти бить фашистских захватчиков – то, что и должно делать настоящему комсомольцу! Неужели ты влюбилась? Он намного же старше, взрослый уже…»

Вчера у нас комсомольское собрание было, провожали наших комсомольцев, говорили о том, что враг будет разбит. У нас тоже изменения – светомаскировка вводится, и на работу мы теперь с мамой будем на трамвае ездить. Не сегодня, но с завтрашнего дня уже точно, потому что до первого июля все машины, кроме скорой помощи, передаются на нужды армии.

Вчера в сводке вместо сообщений о занятии каких-нибудь городов, наоборот… Но я, конечно, молчу, хотя тревожная сводка получилась, на мой взгляд. А больше новостей нет. Сегодня третий день Отечественной войны, как её назвал товарищ Молотов, а у меня изменений никаких – зарядка, душ, завтрак… Только одно изменение есть – в репродукторе звучит сводка информационного бюро. Говорят, создали специально, чтобы советских трудящихся вовремя информировать о ходе войны. Вот такое заботливое советское правительство, ни у кого такого больше нет.

– Быстрее ешь, – напоминает мама о времени, на что я киваю.

У меня сегодня много практики, просто очень много. Мне тётя Лена это твёрдо обещала и даже расписание до обеда показала – градусники, дезинфекция процедурной, потом перевязки… В общем, времени ни на что не будет. А вот после обеда будет сюрприз уже от учителя. Так что я быстро доедаю, хоть и думаю о том, что нас ждёт. Сводка звучит из чёрной тарелки репродуктора, и поначалу я её даже не воспринимаю.

– Много самолётов потеряно, – замечает мама, вздохнув. – Папу могут перевести.

– Ой… Чтобы он бил фашистов? – реагирую я, представляя, как здорово будет, когда папка с победой вернётся.

– Чтобы он бил фашистов, – улыбается мне мама. – Ну что, готова? Ночью был дождь, так что похолодало.

– Ага, – киваю я, выбирая пальто, а не плащ.

Если мама говорит, что похолодало, значит, уже проверила этот факт. Увидев её удовлетворённый кивок, ставлю себе мысленно плюсик. Всё правильно я сделала, потому надеваю туфли и уже совсем готова, как и просигналивший с улицы автомобиль. Мама тем временем спускается вниз, ну и я за ней, поздоровавшись по дороге с Ленкиной мамой.

– Это куда ж ты поскакала? – удивляется та.

– Я в больнице медицинской сестрой работаю, – радостно отвечаю ей и прямо на её глазах в машину ныряю, оставив соседку удивлённо хлопать глазами.

– Сегодня в последний раз едем, Елизавета Викторовна, – вместо приветствия произносит шофёр. – Завтра уже уеду я с нашей ласточкой в распоряжение фронта.

– Ничего, это ненадолго, – улыбаюсь я, не видя в этом ничего страшного. – Пару месяцев на трамвае поездим!

Он кивает, но чудится мне отчего-то, что не верит в то, что все газеты трубят. А может, мне это действительно только кажется, ведь может же такое быть? И я погружаюсь в свои мысли, вспоминая папу. Он совсем рядом, но кажется, что далеко очень, и отчего у меня вдруг такие ощущения – совершенно непонятно. Наверное, я просто соскучилась. Но тут же перед мысленным взором встаёт Алексей, каким он был в воскресный день. Его необыкновенные глаза просто завораживают… Отчего я о них думаю? Война началась, а я всё о своём… И не идёт он никак из головы, просто совершенно.

Вот и знакомое здание, я спешу переодеться, ведь пора работать. Стучу туфлями на лестнице, как барабанная дробь, радостно здороваясь со всеми, кого вижу. Кажется, вся жизнь моя сжимается до больницы, и нет ничего за её окнами, которые сейчас уже закрывают тяжёлыми шторами, чтобы обеспечить светомаскировку. Несмотря на то, что город считается тыловым, но приказ однозначен.

– Здравствуйте, тётя Лена! – приветствую я свою учительницу, за прошедшие дни ставшую почти подругой. – Я за градусниками?

– Давай помогу, – произносит она, подтягивая затем завязки халата. – Вот так, хорошо, иди.

Халат надеваю я в её комнате, потому что отдельной сестринской у нас нет. А в Москве была, кстати, насколько я помню. Комната у неё совсем небольшая: стол у стены, чайник на нём, два стула, и всё. То есть совсем всё, только стены. Впрочем, мне сюда только одеться, а вечером раздеться, поэтому меня окружение и не заботит. А пальто я в гардеробе оставляю, как и туфли, ведь для больницы тапочки предназначены.

Меняется облик города, мы сегодня из машины видели – маскировка появляется, отчего мне, наверное, скоро трудно ориентироваться будет. Наверное, я справлюсь, ведь отчего бы не справиться? К тому же мы с мамой ходить станем, а она совершенно точно не заблудится, ведь это же мама.

И вот я беру журнал и иду к нашим малышам и тем, кто повзрослее. Каждого погладить, расспросить, ведь скучно им тут одним лежать, записать температуру. Нравится мне это дело, ведь очень важное оно. Вот у нас Анечка пяти лет с оперированным животом. Аппендикс ей вырезали, хорошо перенесла и выздоравливает быстро. А вот Витя, у него проблема посложнее была, и выглядит он не очень – румянец на щеках, а глаза совсем невесёлые. Я достаю градусник, сразу же заметив, что не ошиблась.

– Полежи спокойно, я сейчас вернусь, – я глажу его по голове, а сама спокойно и не торопясь из палаты выхожу. Нельзя торопиться – дети невесть что подумать могут и испугаться. А кому это нужно?

Я спешу даже не к тёте Лене, мне учитель нужен – под сорок лихорадка у Витеньки, это очень-очень плохо. Может значить, что воспаление началось. И я, требовательно постучав, не ожидая ответа, вхожу в его кабинет под прицел глаз наших докторов. И мама тоже здесь, вмиг построжевшая – она-то меня хорошо знает, потому поднимается ещё до того, как я говорить начинаю.

– Учитель, у Вити лихорадка, – произношу я, протягивая градусник.

– Лихорадка… – медленно повторяет он за мной и резко встаёт из-за стола. – Ну, побежали, смотреть будем.

Меня никто, разумеется, не ругает за то, что отвлекла взрослых от работы, ведь детская жизнь важнее. Константин Давыдович не устаёт повторять мне, что важнее всего для нас именно жизни детей. А вот похвалить успевают, кажется, каждая из докторш меня хвалит, ну а потом начинается у них работа. Витю в отдельный бокс забирают, есть у нас такой – специальный, а мне нужно дальше делом заниматься.

– Отчего плачется Наташе? – интересуюсь я.

– Ножка болит, – отвечает мне шестилетняя девочка с оперированной ногой. – Ноет и стреляет.

Температура у неё нормальная, поэтому я отмечаю в журнале, что ребёнок на боль жалуется, и глажу её, успокаивая. Она и сама всё понимает, но всё равно плачет, ребёнок же. После завтрака дадут ей порошок13^[1] и пройдёт боль, ненадолго, но пройдёт. Ничего тут не поделаешь – бывает.

***

День пролетает совершенно незаметно, учитель под конец экзаменует и каждый раз удовлетворённо кивает – нравится ему то, что он слышит. Ещё и тётя Лена меня очень хвалит, даже до смущения. А я просто стараюсь показать, что не зря мне такое доверие оказали, что даже на обман пошли. И, кажется, получается у меня.