– Очень быстро учится, Константин Давыдович, – это тётя Лена говорит. – Перевязки освоила, теорию и по сложным, с практикой мы пока не начинали…

– Значит, с завтрашнего дня начинайте, – кивает мой учитель. – А как привыкнет к виду крови и ран, будем и к столу приглашать.

– Операционной сестрой? – удивляется она, да так явно, что мне уже очень любопытно, что это такое.

– Пока только посмотреть, в обмороке полежать, – смеётся Константин Давыдович. – А там посмотрим на её поведение.

– А зачем в обмороке? – удивляюсь я, но мне не отвечают, отчего я понимаю, что они шутят.

Вот так и проходит день. Я по коридору белому, дверьми украшенному, туда-сюда, в процедурной, которая заодно и перевязочная, ну ещё лизолом её сегодня мыла. Мыла и плакала, потому что запах у него такой, что прямо слезу вышибает. Но тётя Лена говорит, что все поначалу плачут и нет в этом ничего страшного. А вот то, что я сама вызвалась помыть, ей понравилось. Оказывается, могла на санитарку оставить, только не знала об этом. Но, выходит, хорошо, что не оставила…

– Ну что, домой? – интересуется мама, на что я, уже снявшая халат, только киваю. Сил вообще никаких нет, день очень непростым был.

Мама в костюме сером, на котором ромб светится – медицинский институт, а у меня пока никаких знаков нет, но обязательно будет. Нам с мамой, кстати, бумагу выдали о том, что мы в больнице работаем. Зачем она нужна, я не знаю, но учитель наказал всегда с собой иметь и не терять, поэтому я просто выполняю его указание. Наверное, чтобы патруль не принял за праздно шатающуюся? В Ленинграде на улицах патрули появились, как в фильме про Революцию!

И вот мы выходим из здания, направляясь к трамвайной остановке. Я бы и пешком, наверное, прошлась, но сегодня очень уж устала, поэтому нас ждёт наш номер… Точнее, мы его ждём, хотя людей на остановке и немного совсем. Это потому, что у нас работа заканчивается не тогда, когда у всех. Вот и он подходит, светлого цвета поверху, а понизу бордовый, кажется. Но разглядывать трамвай у меня желания нет, поэтому я, проследив, чтобы у мамы было место, плюхаюсь на твёрдую скамью.

А трамвай даже, кажется, тише едет. Я прислоняюсь к маминому плечу и вспоминаю о том, как эти улицы выглядели совсем недавно. Город маскируют, это очень хорошо заметно. Значит, ожидают врага? Или просто так положено? Не знаю, насколько безопасно о таком спрашивать – военное положение же. Помню, лет десять мне было, когда мне строго-настрого много болтать в школе запретили, хотя ни о чём таком дома и не говорили…

Вот и наша остановка приближается, я узнаю её, поднимаясь на ноги, ну и мама тоже. Наверное, она город уже много лучше меня знает, вот и сейчас показывает мне на следующую остановку. Тут, на самом деле, можно и пешком, но мама же тоже сильно устала, потому и правильно, если трамваем. Наверное, поэтому я и не спорю, замечая между делом, как меняется город. Не только внешне, он будто суровеет, строгим становясь, как в фильмах про товарища Ленина. И вот это изменение мне дарит уверенность в себе и своих силах.

Наверное, странно, почему именно так, но сил задумываться у меня нет. Мы сейчас домой идём, но я ускоряю шаг, даже поначалу не поняв, что вижу: возле нашего дома стоит полуторка, и кажется мне, что это папина. Наверное, поэтому я бегу со всех ног, влетаю в парадное, изо всех сил стремясь попасть домой. И действительно, прямо в прихожей стоит папка, на которого я с визгом налетаю.

– Задушишь, – хрипло произносит он, а я ойкаю и ослабеваю захват.

– Папка! – я не могу сдержать своей радости. – Ты голодный? – сразу же спрашиваю я.

– Нет, дочка, – он вздыхает и переносит меня в комнату. – Переводят меня из Ленинграда.

– На фронт… – понимаю я. – А… мы?

– А вы тут, – отвечает мне мой папа, улыбнувшись. – Здравствуй, милая!

И сцена повторяется, только на него мама налетает. Я вижу их любовь, в этот момент чувствуя тепло и не осознавая ещё сказанного им. Но затем мы садимся рядом, и папка начинает рассказывать: его переводят, полуторка внизу за ним, она отвезёт на аэродром. Это значит, что мы больше чем на неделю расстаёмся.

– Не грустить, не плакать, – строго говорит мне самый дорогой на свете человек. – Всё будет хорошо, я скоро вернусь. Договорились?

– Я постараюсь, – негромко отвечаю я папе, потому что не уверена в том, что смогу.

– Помогай маме, – папа смотрит на меня, будто наглядеться не может, ну и я на него, конечно, тоже. – Я привёз фанеры, Лиза, – это он к маме обращается. – Если вдруг, то лучше выставить стекло и заменить его, раз уж всё равно светомаскировка.

– Справимся, – кивает ставшая очень серьёзной мама. – Ты думаешь…

– Всё возможно, – тяжело вздыхает он. – Мы постараемся поскорее прогнать фашиста, но возможно всё.

Такой уж он, мой папа – всё на свете старается предусмотреть. Наверное, это правильно, и однажды я тоже такой стану. А ещё он нам оставляет свой временный адрес, потому что куда именно попадёт, совершенно не знает. Ну это понятное дело – военная тайна. И вот сидим мы всё отпущенное нам время, я на папиных руках, не в силах его отпустить, пока с улицы сигнал не доносится. Это значит, пора…

– Пора, – вздыхает он, аккуратно ссаживая меня, а затем крепко маму обнимая. – Держитесь тут. Да, Лерка!

– Да, папа? – вскидываю я на него взгляд, в котором уже всё немного плывёт из-за собравшихся слёз.

– В воскресенье на Балтийский в шесть утра заскочи, будет тебе сюрприз, – сообщает мне папка, и я понимаю, почему – Алексей.

– Спасибо, папа! – и я снова обниматься лезу, ну и мама тоже.

Вот папа берёт свой чемодан, а мы с мамой его, конечно же, провожаем. Стараясь не плакать, сдержать слёзы, чтобы никто не увидел, мы провожаем на фронт самого дорогого и близкого человека. Я не замечаю ни лестницу, ни дверей, ни даже бойцов, только он перед моими глазами. Папа же забрасывает чемодан в кузов полуторки, затем опять обнимает нас с мамой, торопливо расцеловав, и прыгает туда же, в кузов. И хотя командиров в кабине возят, я понимаю, зачем: пока не скрывается машина за поворотом, он машет нам с мамой рукой.

Боевое крещение

«Здравствуй, папа!

Всего несколько дней, как ты уехал, а я скучаю так, как будто тебя год не видела. Пиши, пожалуйста, как ты? Как ты бьёшь фашистов? Не буду спрашивать, скоро ли прогонишь их, хотя уверена, что все они будут уничтожены! Пиши, папочка…»

Столько событий за несколько дней. Во-первых, сводки. В них начали появляться слова «отступили» и «оставили». Редко когда, но они есть, причём относятся не к фашистам. Это может значить, что не всё так безоблачно, как может показаться, но я всё равно изо всех сил верю, ведь иначе просто страшно становится.

Писем от папы пока нет, но почта может очень по-разному работать, так что я не волнуюсь. Ну почти не волнуюсь… Ну, ладно, убеждаю себя, что беспокоиться не о чем, ведь это папа, с ним ничего не может случиться. Хотя в ночь его отъезда наплакалась я. Даже маму напугала своим детским рёвом, отчего потом стыдно было. Она сказала, что напряжение так вышло и не надо задумываться.

Я завтракаю, слушая сводку, от которой невесело совсем, потому что наши войска «продолжали отход». Причина отхода этого может быть очень важной, но это точно не «могучим ударом, на чужой территории», а значит, война может затянуться. Мы, конечно же, победим, и враг будет разбит, в этом нет никакого сомнения, но война затянется, а значит, папку я позже увижу. И это, конечно же, грустно.

Отчего папа мне про вокзал сказал, я понимаю, не маленькая же – Алексея тоже на фронт отправляют. Он же настоящий советский человек, потому прохлаждаться точно не сможет. Значит, у меня будет возможность его увидеть. Неизвестно, как папе удалось это узнать, но и здесь он позаботился обо мне. Вот такой у меня папа – самый-самый. Но это будет завтра, и надо не забыть будильник поставить, потому что раньше четырёх утра нельзя, а в пять уже можно, чтобы до вокзала добраться.

Вот я доедаю, обняв затем погрустневшую маму. Она тоже о папе думает, но и обо мне, поэтому спустя несколько долгих минут мы выходим. Несмотря на то, что все учреждения работают с восьми тридцати, больниц это не касается. А автомобилей скорой помощи вообще ничего не касается, потому что они жизни спасают. Вот, всего за несколько дней у меня и настроение меняется, а ведь и неделя не закончилась. Ну дольше займёт, так дольше, потерплю, что я маленькая, что ли?

– Пойдём, мамочка, – зову я маму на выход. – Тепло обещали сегодня?

– Да, тепло будет, – кивает она, встряхиваясь. – Пошли, дочка.

И мы, как и каждый день теперь, выходим из дому. Небо сегодня синее – ни облачка, солнышко с него светит яркое, отчего даже не верится, будто что-то может быть плохо. А в трамвае люди о какой-то повинности шушукаются. Я ловлю краем уха разговоры о том, что каждый теперь будет руками на благо города работать, и недоумеваю – прямо каждый? Мама же чуть улыбается краем губ. Чего она улыбается, я понимаю уже в больнице – нас всех собирают, чтобы что-то объявить. При этом не главный врач объявляет, а военный, насколько я вижу, в высоком звании. Рассмотрев знаки на его форме, я понимаю: это политическое управление.

– Товарищи! – обращается он к нам. – Вы все прочитали сообщение о введении обязательной трудовой повинности. Этот шаг необходим на случай, если финны предпримут атаку на город, кроме того, нам нужно быть готовыми и к обороне.

– Вот прямо так? – удивляется кто-то, кого я не вижу.

– Но вы должны понимать – врачи, медсёстры, санитары – вы все мобилизованы по закону военного времени, – продолжает командир из политуправления, – поэтому призваны на трудовую повинность быть не можете. Надеюсь, это закрывает все вопросы.

– А что, кто-то волновался? – всё тот же голос полон удивления.

– У вас полбольницы уже записалось, – вздыхает докладчик. – Так что заканчивайте с митингами и идите работать. Ваша работа не менее важна!

Вот оно что… Да, я понимаю, если бы спросили – с радостью согласилась бы, но что было бы тогда с детьми? Вот это очень большой вопрос. А хирургам вообще нужно руки постоянно беречь, ведь это их основной рабочий инструмент. Поэтому всё правильно получается.

Мама уходит по своим врачебным делам, а меня ждут градусники. А потом надо будет покормить лежачих, их немного, но они есть. Затем… ну начну с привычного занятия, то есть одеться правильно. В этот раз тёти Лены нет, но я уже и сама отлично справляюсь. Кажется мне, что всё у меня получается, к тому же практика такая – с утра до ночи, очень помогает.

– Валерия, после градусников зайдите ко мне, – просит меня учитель, которого я не заметила, в своих мыслях пребывая.

– Конечно, Константин Давыдович, – киваю я, даже не задаваясь вопросом, зачем. Учить будет, вот зачем!

А пока у меня ежедневное дело, оно уже точно моё, потому что тётя Лена за мной обязанность утреннего контроля градусников закрепила. В хирургии их до завтрака раздают, ведь если осложнения, то придётся даже и на стол, что на полный желудок не очень хорошо. Именно поэтому я быстро работаю – дети голодные уже, завтракать им пора.