– А меня допустят? – удивляюсь я, потому что это же основная проблема, сама-то я уже всё равно готова.

– Допустят, – кивает учитель, поблагодарив комсомольского секретаря.

Другие медицинские сёстры без зависти или злости смотрят, как будто понимают что-то, от меня до поры сокрытое. А я раздумываю о прочитанном в газете – Гитлер просто хочет, чтобы нас не было. Всех нас, жителей страны Советов, он хочет убить, так в статье написано. Но пока не может – раз за разом срываются его попытки, поэтому-то во время воздушной тревоги ничего и не происходит. Но по сигналу всё равно приходится бежать в убежище, а когда я на работе, то и помогать с малышами, потому что старших я просто не утащу.

Эвакуационный госпиталь – это означает только, что мы все военные. Но мы и так ими были, так что разницы никакой, а вот комсомольский секретарь выступил, чтобы у меня не было мысли, что я чем-то ненужным и неважным занимаюсь. Это наверняка учитель его попросил, спасибо ему.

А пока идёт совещание, я всё думаю об Алёше и нашем прощании. Как-то необычно оно прошло, и казалось мне в тот момент, что нет никого дороже у меня. Но он уехал, наваждение спало, а я всё жду письма. Очень мне важны письма, что от папы, что от Лёши. И от подруг московских тоже. Давеча Ленка письмо прислала, а там слова, что она в газете прочитала, грозные слова, я их в комитет комсомола наш больничный отнесла, чтобы все услышали.

Так вот, обо мне… Отделения у нас, выходит, сливаются, только и всего, хотя послеоперационные палаты остаются, потому что режим у них другой. Но медсестёр осталось мало, и санитарок не так много, потому палаты больше станут, впрочем, мне всё равно – я любимым делом занимаюсь. Но вновь ревёт сирена воздушной тревоги, и мне нужно бежать.

Я беру малышей – до трёх лет, их у нас немного, поэтому вполне успеваю с ними в бомбоубежище, устроенное тут же, в больнице. Сирена ревёт, но дети уже не пугаются – они привыкли к звуку, да и я, наверное, тоже привыкла уже. Бывает, по паре раз в день ревёт эта тревога, но не происходит совсем ничего, а это значит, что наши пилоты и зенитчики просто не пускают врага к городу.

– Валерия, у вас эвакуированные с поражением рук, – строго сообщает мне товарищ Иванова. – Осмотреть, оказать помощь, в сложных случаях – вызвать врача, всё ясно?

– Всё ясно, – киваю я, глядя на горстку испуганных детей лет пяти-семи. Взрослых рядом нет, это значит – без сопровождения, такое бывает.

Кажется, три недели всего прошло, а я уже ко многому привыкла. Из самого Ленинграда, по слухам, идёт эвакуация, но и в город есть приток беженцев. Чаще всего травмы у них механические, но вот тётя Лена давеча показывала мне мальчишку с огнестрельным переломом ноги. Раньше я такого и не видела никогда, даже в учебниках, а сейчас вот довелось.

– Лера, поесть не забудь! – мама заботится, проскакивая мимо меня.

Мы на работе видимся довольно мало, потому что сейчас эвакуированных много, ну и организация только происходит. А так я уже втянулась – сводка, письма, если есть, утром на работу, вечером домой и спать. Ещё неделю назад я могла себе позволить почитать перед сном, а сейчас уже иногда и поесть сил нет. Теперь я, кстати, понимаю, насколько важна моя утренняя зарядка, спасибо папе.

Город я вижу из окна трамвая – висящие аэростаты, яркое солнце летнее, да только радоваться нечему. Посуровел неожиданно ставший любимым город, стал больше походить именно на Колыбель Революции, на лицах редких прохожих решимость, ну и патрулей становится больше, ведь вместе с эвакуированными могут и диверсанты прорваться.

Пока еду в трамвае, перечитываю папино письмо, а от Алёши пока ничего нет. Успокаивая себя тем, что письмо может подзадержаться, я всё же очень надеюсь его получить. Почему-то я думаю не только о том, что он стал каким-то неожиданно важным для меня, но и надеюсь на то, что важна ему. Хоть как подруга, хоть как сестра, всё равно как. Просто увидеть, прочитать, узнать, что с ним всё хорошо. Вот о чём я думаю, и даже не сержусь уже на себя.

Но сейчас у меня дети, страшно перепуганные, растерянные, а ещё им больно. Трое их, просто одеты несообразно погоде, вот и показалось, что больше их. Нащупав ставший уже привычным бинт в кармане, я принимаюсь медленно снимать верхнюю одежду с младшего самого ребёнка непонятного пока пола. На улице двадцать градусов, а они так закутаны – это очень нехорошо и чревато перегревом.

– Что случилось у моих хороших? – интересуюсь я у детей.

– Мы шли… – говорит тот, который постарше, начав раздеваться сам. – А потом бух… И мама…

Понятно всё, только странно, что фашисты уже так близко долетают. Впрочем, я верю сводкам и не более того, а сейчас мне нужно… Батюшки! Ребёнок в крови весь! Подхватив оказавшуюся девочкой малышку, я очень быстро бегу в процедурную, помыть нужно и понять, что происходит. Даже если оперировать – всё равно сначала надо помыть, а ребёнок, по-моему, вообще на грани находится, поэтому я громко, отчаянно зову учителя, сразу же выскочившего мне навстречу.

Правильно, оказывается, я его позвала. Это обнаруживается всего через несколько минут, поэтому Константин Давыдович уносится оперировать, а я мою руки, приходя в себя. Непросто это, но я выдержу, потому что я будущий врач.

***

Нам сегодня карточки раздали. Как будто мир снова разделяется на «до» и «после». Нам объясняют, что карточки нужны для борьбы со спекулянтами и мародёрами, кроме того, их везде вводят, поэтому ничего страшного в этом нет. Война получается тяжелее, чем думали, и в то, что «могучим ударом, на чужой территории» уже никто, по-моему, не верит. Почти месяц войны прошёл, а уже и настроение изменилось, хотя не мне плакаться, у меня сегодня радостный день – письмо принесли. Алёша написал, только он не домой, а на адрес больницы написал, но оно всё равно дошло, поэтому я в перерыв, едва только дотерпев, читаю его…

«Дорогая моя подруга, – пишет мне Алексей, – прибыли мы хорошо, у меня некоторое время обучение, а потом уже и бои начнутся. Как ты там?»

Против воли я улыбаться начинаю, ведь таким теплом веет от каждой строчки, от каждой буквы, что, даже не подумав, не обманываю ли я себя, улыбаюсь. Я сильно повзрослела внутренне за этот месяц, почти даже с записанным возрастом сравнялась, как мне кажется. И вот теперь радуюсь письму, как взрослая уже… Живой Лёшка, вот и новость хорошая. А карточки… Ну бывает, может, оно так и лучше. Терять их нельзя, так никто и не собирался. И настроение у меня поднимается, и спокойнее на сердце становится.

Меня передают из отделения в отделение, показывая, что и как устроено – как детское питание готовится, например, как кухня работает… Константин Давыдович распорядился, чтобы я, значит, всякую работу знала. Ему виднее, конечно, кому, как не ему, знать, как правильно готовить будущего врача. Я же просто радуюсь возможности заниматься делом своей мечты, быть среди врачей, хотя, конечно, хочется…

Снится мне ночами, что нет никакой войны, а мы вчетвером с папкой и Алёшкой гуляем по набережной… И что мама и папа его принимают. А вокруг радостные люди и шары летают, а не аэростаты. Мы обязательно победим, обязательно! Только хочется мне, чтобы папка и Алёшка рядом были, чтобы прижаться, как в детстве, и обнять ещё. А нужно вставать и идти.

Всё яростнее митинги, да и сводки, хоть и туманные, но кажется мне, всё ближе они. Народное ополчение обучается, а врачей не берут. Взрослых, по слухам, взяли, а детских приказано – нет. Потому что, если что, заменить нас некому. Доктор Нефёдов из скорой помощи очень огорчался, что не берут. Но их фронт здесь, как и мой, и мамин, хотя хорошо, что маму не берут, наверное… Не знаю, смогу ли я без неё жить.

Впрочем, грустить мне некогда, у каждой медицинской сестры, каждой санитарки много работы, в основном из-за воздушных тревог. Мы промеж собой разбили палаты, и теперь каждая знает, куда бежать и каких нести детей. В первые разы ещё была неразбериха, а теперь уже нет – мы привыкаем. Да и тревога бывает по несколько раз на дню, так что не набегаешься.

– Ну-ка, Валерия, пойдём-ка со мной, – приглашает меня Константин Давыдович, перестав звать уже по отчеству.

– Иду, – улыбаюсь я, поспешно пряча зачитанное почти до дыр письмо.

Больница, конечно, внешне и внутренне меняется. Но все мои дни проходят здесь, а выходных у нас нет. Чуть ли не с первого числа нет выходных, особенно у медицинских сестёр, потому что очень многие кто в ополчении, кто на фронт ушли, а из других отделений даже перевели. Ничего, после войны отдохнём, да и что бы я дома делала? Папе я отписала в адрес больницы письма слать, Алёша изначально так делал, так что… А домой мы ещё приходим после работы, а потом уходим утром. Каждый день, хотя иногда я думаю, что на работе жить было бы проще, но мама против – помыться надо, постираться.

А ещё мама берёт всю норму еды, которая по карточкам положена, и запасает её. Это в ней память Гражданской войны говорит, ведь мама у меня хоть и была совсем молодой, прямо как я сейчас, но всё хорошо помнит. Ну ещё и запас карман не тянет, так она говорит. Мама ошибаться не может, поэтому я и не возражаю. Незачем совсем мне возражать.

Несмотря на борьбу с шептунами и паникёрами, слухи множатся, но я не боюсь. Я твёрдо знаю: если даже враг подойдёт к Ленинграду, мы никому город не отдадим, и другого мнения быть просто не может. Вот только за папку беспокойно очень, и за Алёшу тоже, хотя они оба пишут, что у них всё в порядке и волноваться не надо.

– Такова наша женская доля, – вздыхает мама, когда я спрашиваю её, – ждать мужчин из похода, сохраняя тепло очага.

И я запоминаю её слова, ведь мама не может ошибаться. Я пишу письма, каждый день пишу и папе, и Алёше, рассказывая о том, что всё хорошо у нас и налётов нет, значит, здорово зенитчики службу несут, а в ответ не так часто, но получаю из рук бабы Веры письма от них. Как-то так складывается, что добрые весточки она мне приносит. И кажется санитарка мне доброй волшебницей из фильма, который я ещё в Москве смотрела.

Плакать иногда хочется, потому что непросто мне, да и устаю сильно, а мама хмурится иногда, но зато последствия болезни меня совершенно отпускают. Я и хожу уже, совсем не задыхаясь, и детей ношу спокойно. А ещё учитель водит меня в морг и учит правильно работать при операции, потому что «мало ли что». Я думаю, что Константин Давыдович просто так говорит, а учит меня оттого, что поспорил с кем-то, но мне не говорит, дабы не обидеть.

Мне всё равно, на самом деле, почему он меня учит. Поспорил или нет – главное же не это. Главное, что я ещё на шаг приближаюсь к своей мечте. И пусть идёт война, но я уверена: если не сверну со своего пути, то и никто не свернёт, и тогда мы хоть на чуть, но быстрее победим. Мы просто обязаны победить, нет у нас другого пути, ведь фашисты проклятые очень хотят, чтобы нас не было. А мы будем! Назло всем будем!

Ночью, когда тревога, надо вскакивать и идти в убежище. Я тут как-то попыталась наверх к Ленке подняться, но меня сразу же прогнали. Сказали, очень строгое указание есть о медиках, поэтому «брысь в убежище». Тётя Вика, другая наша соседка, так сказала и ещё улыбнулась ласково. Вот не знаю, почему ко мне такое отношение, ведь я же не врач. К маме да, мама очень важна, а я-то чего?