Трамвай грохочет на стыках, а я сама задумчивая. Ленка в моих руках затихает и даже, кажется, чуть дремлет или же просто задумчивая, а меня одолевают мысли. Что-то необыкновенное случилось сегодня, не могу совсем себе объяснить я, почему так воспринимаю Алексея. И будто едва знакомы мы, а тепло мне сегодня было. Будто где-то внутри тепло делалось от жестов его, улыбки и слов, хоть и не говорил он ничего такого. Надо папу спросить… Или маму?

– Пойдём на выход, – утягивает меня встрепенувшаяся Ленка, будто и не сидела она только что притихшая, а снова улыбчивая.

– Пойдём, – согласно киваю я, поторопившись к дверям. – На трамвай или пешком?

Тут трамвай третий ходит, можно на нём, а можно и пешком, только мне сейчас, наверное, лучше на трамвае, всё-таки притомилась я сегодня. Надо будет маме рассказать о том, что в пот не бросало, но дышалось так себе. Может, гимнастика есть, чтобы восстановиться побыстрее? Очень мне желательно поскорее как раньше быть, ведь мне нужно работать, а санитаркам совсем непросто, пусть даже и в детском отделении.

– Давай трамваем, – будто читает мои мысли Ленка. – Знаешь, ты права, – без перехода продолжает подруга. – Зря я так плачу, ведь раньше Саша только меня защищал, а теперь всю страну! И меня тоже…

– И тебя тоже, – подтверждаю с улыбкой я, поворачивая на Салтыкова-Щедрина, как я её запомнила.

Оказывается, правильно запомнила, вон и остановка трамвайная, на которой совсем ожидающих нет. Время пролетело абсолютно незаметно, а обед я пропустила. Ох и будет мне на орехи за нарушение режима питания, ведь этого допускать совсем нельзя, так мама говорит.

Забравшись в третий трамвай, уже предчувствую сердитый мамин взгляд, поэтому заранее готовлюсь к словам о безответственности. Мама, конечно же, права, это очень неправильно – пропускать обед, но я просто даже не заметила, как время прошло, да и нет у меня пока часов, чтобы правильно определять его. Надеюсь, папка хоть о пропавшей дочери не забеспокоился. Вот кого мне заставлять волноваться совсем не хочется. Ну да не исправишь уже ничего, так что буду виниться, глядишь, и не сильно заругают. Очень уж день сегодня хороший, не хочется его грустью портить.

Ленка будто понимает, отчего я беспокоюсь, буксиром из трамвая устремляясь вперёд, а я никак не могу сосредоточиться на ожидающем дома, потому что перед глазами Алексей. Вот же привязался! Как будто я других парней ни разу не видела! Сердиться на себя у меня всё равно не получается, правда, ещё и дыхание сбивается быстро, потому я концентрируюсь на правильном вдохе, чтобы не изображать «овечку»7^[1] на Сортировочной.

– Если заругают, скажи, что я виновата, – говорит Ленка мне у самого парадного.

– Что ты! – я даже рукой на неё машу. – Врать нельзя!

– Совсем? – удивляется она, кажется, даже иначе на меня посмотрев.

– Это мама и папа, так что совсем, – качаю я головой, решив не напоминать подруге, что комсомольцы не врут.

Она улыбается, сделав для себя какие-то выводы, а затем мы чинно поднимаемся, хотя у меня отчего-то немного голова кружится. Именно об этом я и думаю, поэтому не сразу реагирую на открывшуюся дверь, от неожиданности взвизгнув, когда оказываюсь в воздухе. Ленка, кажется, что-то говорит, но я сама будто плыву, потому что меня папка в руках держит.

– Милая, глянь-ка, – произносит он, укладывая меня на диван.

Кажется, в этот раз, если и будут ругать, то не за обед. Мгновение – и сквозь распахнувшийся ворот блузки ко мне прикасается воронка фонендоскопа. Несмотря на то, что мама хирург, фонендоскоп у неё, конечно же, есть. Послушав некоторое время, мама, доселе выглядевшая нахмуренной, вдруг улыбаться начинает. Значит, не всё так плохо и можно успокоиться.

– Акклиматизация у дочки, – объясняет она встревоженному папке. – Климат в Ленинграде более влажный, да ещё нагрузилась Лерка, вот и вышло. Сейчас полежит немного, а затем и поест.

Папа успокоенно вздыхает, усевшись рядом со мной. Ну и я спокойная уже, ведь акклиматизация – обычное дело, мне мама ещё раньше это объясняла. Наверное, я просто забыла или внимания не обратила, отчего чуть неприятность со мной не случилась. Хорошо всё же, что мама такой отличный врач, я тоже таким буду, просто обязательно!

Как только мама позволяет, я иду мыть руки и обедать. Ну а потом рассказывать и вопросы задавать. Очень много у меня вопросов сегодня накопилось, ведь совсем странно я с Алексеем сегодня себя вела, необычно. И эти мысли меня тревожат, конечно. А ещё нужно подготовиться к завтрашнему – у меня работа начинается, и надо себя сразу хорошо показать.

– Дочку сейчас разорвёт, – замечает папа, отхлёбывая мамин суп.

– Ничего, поест и сразу расскажет, – отвечает ему мама, погладив меня по голове, как в детстве. Очень мне этот жест приятен, хотя я стараюсь не показать, ведь взрослая уже, четырнадцать целых лет!

Гостиная превращается в столовую во время, как папа говорит, «принятия пищи». Круглый стол отодвигается от окна, и вокруг него устраиваются самые обыкновенные стулья со слегка витыми ножками. Родители не любят вычурности в быту, ведь каждая вещь должна быть функциональной. Наверное, это оттого, что папа у меня военлёт, но, может, и не только. Мне нравится, даже очень, ведь всё родное вокруг.

Обед у нас из трёх перемен блюд состоит. Супы, борщи, харчо, щи – обязательно что-то жидкое и тёплое, а затем и второе. Поесть за обедом надо плотно, как и утром, а вот ужин может быть лёгким, чтобы спалось сладко и спокойно. Так мама говорит, а она точно знает, как правильно нужно питаться.

Вот сейчас поем и расскажу обязательно!

Первый шаг медсестры

«Здравствуй, Ленка!

Получила твоё письмо прямо с утра, когда на работу собиралась. Я теперь санитаркой буду в хирургии, представляешь? В маминой больнице, конечно. Говорят, она самая известная в Ленинграде, просто не могу дождаться, когда наконец смогу войти в отделение. А ещё я тут познакомилась…»

– Вставай, соня, – ласковый мамин голос будит меня ещё даже до будильника. – На работу пора.

– На работу, на работу, – выпрыгиваю из кровати, приступая к зарядке.

В тон радио напеваю знакомую мелодию, радостно улыбаясь новому дню. Сегодня я войду в больницу по праву, как самый младший медперсонал. А ещё меня будут учить, так мама сказала, прямо на практике, хотя и теорию могут спросить, конечно. Быстро заканчиваю с зарядкой, идя по знакомому маршруту, успеваю выглянуть в окно. Рано ещё, но люди в пальто, значит, прохладно на улице.

– Оденься потеплее, – подтверждает мои мысли мама за завтраком. – Градусов десять на улице, не больше.

– Хорошо, мамочка, – киваю я, приступая к завтраку.

Вчерашний день вспоминается в тёплых тонах, особенно Алексей, к которому постоянно возвращаются мои мысли, несмотря даже на то, что я сама против. Папка сказал, что всё нормально, плохих людей в курсанты не берут, а мама разулыбалась. Значит, всё в порядке и нечего думать. А ещё папа обещал сегодня принести таблицы со знаками различия, чтобы я разбиралась в том, чем моряки украшены, да и не только они. Он самый лучший просто!

– Мы на трамвае поедем? – интересуюсь у мамы.

– Нет, машина придёт, – качает она головой. – Товарищ Гиммельфарб распорядился, чтобы хирургов по возможности возить.

– Вот как… – я удивляюсь, и сильно, потому что в Москве такого не было. – А Гиммельфарб – это кто?

– Это главный врач, – информирует меня мама. – Давай доедай скоренько и не забудь документы.

Она у меня всё помнит, просто совершенно всё, поэтому напоминает. И я ей очень за это благодарна, потому как забыть что-то можно, но нехорошо было бы в первый раз. А в документах у меня справка от ОСОАВИАХИМа о медицинских курсах при школе, и с санитарного поста Красного Креста, и из школы о том, что я принята в медицинскую школу имени Карла Маркса. Ведь несмотря на то, что меня уже приняли, сегодня со мной совершенно точно будут разговаривать, как же иначе? Надо же им проверить, достойна ли я в больнице Раухфуса работать?

Папы уже нет, он с самого раннего утра в части. Жаль немного, конечно, но такая у папки моего работа – защищать наше небо. А мы с мамой сейчас отправимся в больницу, уже и машина у парадного остановилась. Я у окна сижу, поэтому вижу. А по небу облака серые плывут, что в Ленинграде ничего о погоде не говорит. Ой, машина же! Я почти всасываю остаток каши и спешу на выход. А мама будто и не спешит, но двигается быстро, поэтому спустя уже минут пять мы из парадного к ожидающей нас чёрной приземистой «эмке» и выходим.

– Садись назад, – говорит мне мама. – Здравствуй, Серёжа.

– Здравствуйте, – улыбается шофёр. – Дочка? Куда её?

– К нам, Серёжа, – отвечает она, пока я устраиваюсь в уютном нутре машины. – Пополнение юное.

– Добро пожаловать тогда, – смеётся Сергей, трогая с места.

В автомобиле мне редко ездить приходилось, поэтому я не в окно смотрю, а рассматриваю салон – удобный диван и органы управления впереди. Мама молчит, немногословен и шофёр, но во мне всё замирает от предвкушения. К запахам больницы я привычна, поэтому помыть всё смогу, наверное. А что ещё санитарка делает? Полы моет, подоконники, детей покормить может, если им самим трудно… И больше я ничего не знаю. Ну да расскажут, я думаю.

Автомобиль подпрыгивает на трамвайных рельсах, но едет споро, совсем не как трамвай. Теперь я понимаю, почему главный врач так приказал – время. И руки ещё, потому что для хирурга руки важнее скальпелей и крючочков. Так мы и доезжаем до здания красного кирпича, которое теперь будет местом моего труда.

– Двигаешься за мной, – бросает мне мама.

Ответа не требуется, потому я и молчу в ответ, с некоторым трудом вылезая из автомобиля, и затем уже совсем скоро сквозь двустворчатую дверь вступаю в вестибюль, где с мамой сразу же здоровается пожилой дядька в фуражке с синим околышем. Взглянув на оробевшую меня так, будто просветив насквозь, он неожиданно улыбается.

– Добро пожаловать, барышня, – произносит незнакомый мне пока дядька.

– Спасибо, – улыбаюсь я в ответ.

– Лера, за мной! – командует мама, и я иду к лестнице. – Хирургия у нас на втором этаже, тут ты будешь работать, а пока зайдём-ка к товарищу Аглинцеву.

– Да, мамочка, – киваю, торопясь за ней.

Запахи вокруг привычные, больничные. Лизол, которым для дезинфекции моют, а ещё едва заметный формалиновый оттенок. Аромат манной каши соседствует с привычным йодным запахом, плюс запахи лекарств, которые я определять таким способом ещё не умею.

Я поднимаюсь вслед за мамой, оказываясь в коридоре с полукруглым сводчатым потолком. С одной стороны окна, кое-где забранные марлей с непонятной мне целью, а с другой двери. Тут и палаты, откуда можно хныканье или смех расслышать, и врачебные помещения, а дальше уже нужный нам кабинет, где начальник сидит. Он называется заведующим отделением, и в хирургии самым главным является.

– Добрый день, – здоровается моя мама, постучав.

– А, товарищ Суровкина! – приветствует нас доктор с округлым, чуть вытянутым лицом, на котором выделяются умные карие глаза. – И насколько я понимаю, в двух экземплярах?

– Так точно, – со смехом отзывается мама, входя в кабинет. – Дочь моя, наша будущая коллега. Пока будет санитаркой работать.