Лея Вестова: Развод. Моя личная победа

Аннотация

– Ну, раз ты всё знаешь… Что ж. Может, это и к лучшему. А ты никогда не думала, Наташа, почему так получилось?

Я молчала. Я знала, что сейчас будет. Обвинения.

– Я прихожу домой, – начал он тихим, трагическим голосом, – а что я вижу? Вечно уставшую жену с кислым лицом. Дом, в котором нет радости. Алиса… она просто дала мне глоток воздуха.

– То есть, если я правильно поняла, – сказала я ровным, почти безразличным тоном, – в том, что ты несколько месяцев врал мне в лицо, изменял мне и поливал меня грязью за моей спиной, виновата я. Потому что не носила красивое белье и не смотрела на тебя с восхищением.

Мой спокойный тон вывел его из себя.

– Ты всё упрощаешь! – рявкнул он.

– Нет, Алексей. Это я, кажется, впервые всё поняла. И я так жить больше не хочу.

– Ты никуда не денешься, – прошипел он мне в лицо. – Ты без меня никто. Пустое место. А о Лизе ты подумала? Я докажу в любом суде, что ты неуравновешенная мать. У меня лучшие адвокаты. А что у тебя? Ничего. Я заберу у тебя Лизу.

Глава 1

Семь часов тридцать две минуты.

Я смотрела на стрелки кухонных часов, стилизованных под состаренную бронзу, подарок свекрови на нашу первую годовщину, «чтобы всегда помнила о ценности времени». Они двигались с тягучей, почти издевательской медлительностью. Мне казалось, я слышу не тихое тиканье, а скрежет металла, стирающегося в пыль. Время не шло. Оно крошилось.

На безупречно белой скатерти, которую я выгладила сегодня утром до хруста, стояли две тарелки. Фарфор, тонкий, с едва заметной голубой каймой, наш свадебный сервиз, который я доставала по особым случаям. Сегодня был не особый случай. Сегодня была среда. Но я продолжала создавать иллюзию праздника там, где от него остался лишь остывающий пепел. Я надеялась, что если достаточно долго и усердно поддерживать декорации, то однажды они оживут.

В центре стола, в тяжелой чугунной кастрюле, стыло моё бёф бургиньон. Мясо, которое я мариновала в вине почти сутки, которое томилось в духовке четыре часа, источая ароматы тимьяна, лаврового листа и чего-то неуловимо домашнего, уютного. Сейчас этот запах казался ловушкой. Он обещал тепло, которого в нашем доме давно не было.

– Мам, а папа скоро? – тихий голос Лизы вырвал меня из оцепенения.

Моя дочь сидела напротив, подперев щеку маленьким кулачком. Её огромные, серьезные глаза цвета мокрого асфальта смотрели на меня с тревогой, которую семилетний ребенок не должен был испытывать. Лиза не капризничала, не спрашивала, голодна ли она. Она сканировала пространство, считывала моё напряжение и задавала единственно важный вопрос, от ответа на который зависел весь наш вечер.

– Скоро, солнышко, – солгала я, растянув губы в улыбке, которая не дошла до глаз. – Ты же знаешь, у папы сложная работа. Он спасает людей.

«Он спасает людей», – повторила я про себя, как мантру. Эту фразу я произносила так часто, что та почти потеряла смысл, превратившись в универсальное оправдание всему: его опозданиям, его раздражению, его молчанию. Алексей хирург от Бога. Так говорили его коллеги, его пациенты, его мать. Он носил свою профессию как доспехи, как нимб, как индульгенцию. И кто я такая, специалист по закупкам, чтобы задавать вопросы человеку, в чьих руках ежедневно бьются чужие сердца?

Лиза вздохнула и снова уткнулась в свою раскраску. Она рисовала принцессу в саду, но вместо ярких цветов выбирала почему-то серый и фиолетовый карандаши. Сад получался тревожным, сумеречным. Я почувствовала укол вины. Дети, как сейсмографы. Лиза улавливала малейшие толчки нашего семейного землетрясения, даже те, которые я сама старалась не замечать.

Восемь часов.

Мясо окончательно остыло. Я встала, подошла к плите и включила минимальный огонь, чтобы подогреть ужин. Снова. В третий раз. Каждое моё движение было выверенным, бесшумным. Я привыкла передвигаться по собственной квартире так, словно боялась потревожить спящего дракона. Даже когда его не было дома, фантомное присутствие Алексея ощущалось в каждой вещи: в идеальном порядке на полках, в отсутствии «женских» безделушек, которые он называл «пылесборниками», в строгой геометрии диванных подушек. Это был его дом. Я здесь была лишь обслуживающим персоналом.

Внутри моей головы нарастал тихий, монотонный гул. Глухой звон. Он появлялся всегда, когда я оставалась одна со своими мыслями. Это был звон невысказанных обид, непролитых слёз, задавленных желаний. Звон моей собственной пустоты. Иногда мне казалось, что если я открою рот, чтобы закричать, оттуда не вырвется ни звука, только этот гул станет чуть громче.

Я вернулась за стол. Лиза уже задремала, положив голову на раскраску. Фиолетовый грифель оставил на её щеке тонкую полоску. Я с нежностью убрала выбившуюся прядку светлых волос с её лба. Вот ради кого я всё это терплю. Ради этого маленького, теплого комочка, который так беззащитно сопел сейчас за столом. Ради того, чтобы у Лизы был «идеальный отец» и «полноценная семья». Алексей был превосходным актером. На людях, в гостях, на школьных собраниях он играл роль заботливого, любящего отца так убедительно, что иногда я сама начинала в это верить. Но замок за входной дверью щелкал, и декорации рушились.

Девять часов пять минут.

Мой телефон молчал. Ни сообщения, ни звонка. «Операция», – сказала я себе. «Срочный случай. Он не мог отойти». Но другая, честная часть моего сознания, которую я так старательно запирала на замок, шептала: «Он просто не счел нужным». Предупредить значило признать моё право на информацию. Значило поставить меня в известность. А я была лишь функцией, которая должна быть дома, с готовым ужином, в любое время, когда бы он ни соизволил явиться.

Я осторожно разбудила Лизу.

– Лизёнок, пойдём, я уложу тебя в кроватку. Папа, наверное, совсем поздно будет.

Девочка сонно кивнула, даже не спросив про ужин. Её желудок, видимо, тоже привык к этому рваному ритму. Я отвела её в детскую, помогла переодеться в пижаму с единорогами, подоткнула одеяло.

– Мам, а ты почитаешь? – попросила Лиза уже засыпая.

– Конечно, солнышко.

Я взяла с полки книгу сказок и села на край кровати. Я читала тихим, убаюкивающим голосом про храбрых принцев и добрых фей, а сама думала о том, как жестоко обманывать ребенка этими историями. В моём мире принц, вернувшись с охоты на дракона, первым делом проверял, достаточно ли начищен его меч, и кричал на принцессу за пыль на каминной полке.

Когда Лиза окончательно уснула, я вернулась на кухню. Вид нетронутого ужина вызвал острую, почти физическую боль. Это был не просто ужин. Это были мои часы, мои старания. Всё это было перечеркнуто, обесценено его молчаливым отсутствием. Я взяла свою тарелку и механически начала есть холодное мясо. Вкуса я не чувствовала. Еда была топливом, не более. Мне нужно было продержаться до завтра.

В половине десятого в замке резко, почти агрессивно повернулся ключ.

Я замерла с вилкой в руке. Моё тело мгновенно напряглось, как у животного, заслышавшего шаги охотника. Глухой звон в голове стал оглушительным. Я быстро встала, убрала свою тарелку в раковину, проверила, всё ли на месте.

Алексей вошел в кухню. Высокий, широкоплечий, в дорогом кашемировом пальто. Я сразу уловила запах мороза, выхлопных газов и едва заметный аромат чужих духов. Этот аромат я научилась распознавать безошибочно, легкий, цветочный, не тот, которым пользовалась я. Он всегда говорил, что это запах от медсестер или пациенток, въевшийся в одежду. И я делала вид, что верю.

Он не сказал «привет». Он бросил свой кожаный портфель на стул, этот звук заставил меня вздрогнуть и окинул кухню тяжелым, оценивающим взглядом. Его глаза, холодные, серые, как зимнее небо, остановились на кастрюле на плите.

– Я надеюсь, это не то, что я думаю, – произнес он ровным, безэмоциональным тоном, в котором, однако, звенела сталь.

– Добрый вечер, – тихо сказала я. – Я приготовила бёф бургиньон. Ты говорил на прошлой неделе, что хотел бы…

– Я говорил на прошлой неделе, – отрезал он, снимая пальто. – А сегодня я провел семь часов на ногах в операционной. Семь часов, Наташа. И всё, чего я хотел, это простой кусок жареного мяса. Без соусов, без вина, без твоих кулинарных экспериментов. Просто. Жареное. Мясо. Неужели это так сложно понять?

Он не кричал. Хуже. Он говорил со мной как с нерадивой подчиненной, как с существом неразумным, неспособным постичь элементарные вещи. Каждое его слово было выверено, чтобы ударить точнее, больнее. Он обесценивал мои старания, моё желание угодить, меня саму.

– Я могу быстро поджарить стейк, у нас есть в холодильнике, – поспешно предложила я, чувствуя, как щеки заливает краска стыда. Стыда за то, что снова не угадала. Не оправдала. Не соответствовала.

– Не надо, – он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Я уже не голоден. Аппетит пропал.

Он прошел в гостиную, оставив меня одну на кухне с этим ненужным, почти оскорбительным в своей сложности ужином. Я стояла неподвижно, глядя на несчастную кастрюлю. Глухой звон в ушах превратился в рев. Мне хотелось схватить эту кастрюлю и швырнуть её об стену. Мне хотелось закричать ему в лицо всё, что я думаю о его усталости, его «простых желаниях» и его бесконечном эгоизме.

Но я ничего не сделала.

Я выключила плиту. Аккуратно переложила мясо в контейнер. Вымыла посуду. Протерла стол. Я выполняла эти автоматические действия, потому что они заземляли, не давали мне рассыпаться на части. Это был мой ритуал, мой способ выжить. Убрать следы неудачи. Сделать вид, что ничего не было.

Когда я тихо вошла в спальню, Алексей уже лежал в кровати и смотрел что-то в телефоне. Он не поднял на меня глаз. Словно меня не существовало. Я переоделась в ночную рубашку и легла на самый краешек кровати, стараясь занимать как можно меньше места, стараясь не дышать слишком громко.

– Лиза поела? – бросил он в тишину, не отрывая взгляда от экрана.

– Она тебя ждала и уснула.

Он хмыкнул.

– Понятно. Опять устроила тут драматический кружок. «Бедная мама, бедный ребенок, ждут папу-тирана».

Я сжала кулаки под одеялом так, что ногти впились в ладони. Он умел делать и это: вывернуть ситуацию наизнанку, представив мою жертвенность как манипуляцию, а моё молчание как упрек.

– Она просто устала, – беззвучно прошептала я, зная, что любой ответ будет использован против меня.

Он ничего не ответил, и через несколько минут по комнате разнеслось его ровное, глубокое дыхание. Он уснул. Мгновенно, спокойно. Как спят люди с чистой совестью.

А я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту. Глухой звон не утихал. Он был саундтреком моей жизни, последние три года моего брака. И в эту ночь, глядя на равнодушный силуэт мужчины, который когда-то обещал меня любить и беречь, я впервые подумала не о том, что сделала не так.

Я подумала, как долго еще смогу выносить этот звук.

Глава 2

Будильник был заведен на шесть ноль-ноль, но я проснулась за три минуты до него. Я всегда просыпалась раньше. Тело, натренированное годами тревоги, само выталкивало меня из сна, не давая ни единого лишнего мгновения на отдых. Первой мыслью, еще до того, как я успевала разлепить веки, был глухой звон. За ночь он не исчезал, а лишь затихал, превращаясь в низкий, едва различимый гул, похожий на гудение трансформаторной будки. Но стоило мне вернуться в сознание, как он снова набирал силу.

Рядом ровно и глубоко дышал Алексей. Он спал на спине, раскинув руки, занимая две трети кровати. Король в своих владениях. Я выскользнула из-под одеяла с отработанной годами сноровкой, не издав ни звука, не потревожив ни единой складки на простыне. Моё утро начиналось с этой беззвучной хореографии, с этого ритуального исчезновения из его пространства.