Удар. Прямо под дых. Он сравнил мой проект, мою мечту, моё единственное детище с нерождённым ребёнком. С нашей общей болью, о которой мы никогда не говорили. Это было слишком. Слишком жестоко. Даже для него.

Я смотрела на него, и во мне не осталось ничего. Ни ярости, ни страсти, ни страха. Только звенящая пустота и одно-единственное, всепоглощающее желание.

Сбежать.

Не говоря ни слова, я развернулась и почти бегом бросилась к выходу из мастерской. Я не знала, куда бегу. Просто прочь. Прочь от него, от этого макета, от прошлого, которое вцепилось в меня мёртвой хваткой и не хотело отпускать.

Я выскочила в тёмный, гулкий коридор, на ходу нажимая кнопку вызова лифта. Я слышала его шаги за спиной. Неторопливые, уверенные. Он не бежал. Он не торопился. Он знал, что мне некуда деться. Что эта башня из стекла и бетона – его клетка. И я в ней заперта.

Двери лифта со вздохом разъехались, открывая спасительную кабину. Я шагнула внутрь, судорожно нажимая кнопку первого этажа. Двери начали закрываться. Медленно, мучительно медленно. Я видела, как сужается полоска света, как исчезает тёмный коридор. Я почти успела. Почти…

– Думала сбежать?

Его голос раздался прямо за моей спиной. Его рука проскользнула в закрывающийся проём, заставив створки с резким звуком разъехаться обратно. И он вошёл в кабину. В последнюю секунду. Двери за его спиной захлопнулись, отрезая нас от всего мира.

ГЛАВА 10

КАРИНА

– Бесполезно, Рина.

Его голос, низкий и лишённый всякой спешки, догнал меня у самых дверей лифта. Он не был громким, но прошил гулкую тишину пустого офисного коридора, как раскалённый прут, заставив меня впечатать палец в кнопку вызова с такой силой, что под слоем лака хрустнул ноготь. Плевать.

Бежать. Единственный инстинкт, который сейчас работал безотказно, заглушая все остальные. Бежать от запаха дерева, свежего клея и пыли в макетной мастерской. Бежать от призрачного света, льющегося из окон миниатюрного небоскрёба – нашего так и не рождённого ребёнка. Бежать от его шёпота, от жара его рук, от воспоминаний, которые он с хирургической точностью извлёк из самых глубин моей памяти и разложил перед нами, как улики на месте преступления. Как козыри в своей дьявольской игре.

Сердце колотилось о рёбра с бешеной силой раненой птицы, отдаваясь глухим, паническим стуком в ушах. Я снова и снова жала на холодный металлический кружок, словно это могло заставить спасительную кабину появиться быстрее, вырвать меня из этого вязкого, наэлектризованного воздуха. Пожалуйста, пожалуйста, быстрее…

Наконец, спасительный звон, и створки лифта из матовой стали начали плавно расходиться, открывая освещённое нутро. Секунда – и я буду в безопасности. В замкнутом пространстве, но одна. Одна!

Я шагнула внутрь, разворачиваясь, чтобы нажать кнопку подземной парковки, и в этот самый момент его тёмный силуэт возник в проёме. Его широкая ладонь легла на створку, не давая ей закрыться. Просто и властно. Без рывка, без агрессии. С той спокойной, непоколебимой уверенностью, с которой он делал абсолютно всё в своей жизни. Словно весь мир был обязан остановиться и подождать, пока он примет решение.

Он вошёл следом. Металлическая коробка лифта, до этого казавшаяся просторной, мгновенно сжалась до размеров карцера. Воздух стал плотным, тяжёлым, пропитанным его запахом – сандал, озон послегрозового воздуха и что-то ещё, неуловимо металлическое, как запах адреналина. Створки за нашими спинами беззвучно закрылись, отрезая нас от всего мира, заключая в персональный ад на несколько квадратных метров.

– Куда ты бежишь, Рина? – спросил он так же тихо, но теперь его голос вибрировал в замкнутом пространстве, проникая под кожу, заставляя дрожать каждую клетку. – От меня? Или от того, что до сих пор носишь на запястье этот чёртов браслет?

Я вжалась в противоположную стену, обтянутую холодным зеркальным пластиком, в котором мутно отражались наши тёмные, искажённые силуэты. Моё запястье, на котором пряталось под манжетой блузки тонкое серебряное крыло – его подарок на первую годовщину, – предательски запульсировало горячим стыдом.

– Я еду домой, Марк Вадимович, – ледяным тоном отчеканила я, упрямо глядя на светящиеся цифры над дверью. Использование отчества было жалкой попыткой возвести между нами стену. – Мой рабочий день, а точнее ночь, окончен. Задание будет выполнено в срок. Больше нас ничего не связывает.

– Ничего? – в его голосе прозвучал хриплый смешок, от которого у меня по спине пробежал холодок. Он сделал шаг ко мне. Один. Но этим шагом он поглотил всё оставшееся пространство, всю надежду на спасение. – Ты только что стояла, прижавшись ко мне, и дрожала, как осиновый лист, когда я говорил о Милане. Твои пальцы на макете были ледяными, но когда я накрыл их своей рукой, ты не отдёрнула её. Ты вздрогнула, но не отдёрнула. Это ты называешь «ничего»?

Я молчала, вцепившись пальцами в ремешок сумочки так, что побелели костяшки. Он был прав. Каждое его слово было безжалостной, убийственной правдой, и от этого становилось только хуже. Моё тело – главный предатель. Оно помнило всё. Оно откликалось на него, игнорируя приказы разума, который истошно вопил об опасности, о ловушке, о том, что нельзя поддаваться.

Лифт плавно тронулся вниз. П-1… П-2… Спасение было так близко.

И тут кабина резко дёрнулась и замерла. Свет моргнул и погас, сменившись тусклым, мертвенным сиянием аварийной лампочки, залившей всё вокруг тревожным оранжевым светом. Гудение механизма стихло. Наступила абсолютная, звенящая, удушающая тишина.

– Что… что ты сделал? – прошептала я, и мой голос сорвался, превратившись в жалкий писк. Паника, липкая и холодная, которую я так старательно сдерживала, начала подступать к горлу, грозя утопить.

– Дал нам немного времени, – он стоял так близко, что я видела, как в полумраке хищно блестят его глаза. – Без свидетелей. Без цифр на табло, отсчитывающих секунды до твоего очередного побега.

Я проследила за его взглядом. Его палец всё ещё лежал на красной кнопке экстренной остановки. Так просто. Словно он остановил фильм на паузу в самом напряжённом моменте. Поставил на паузу мою жизнь.

– Включи лифт, – потребовала я, отчаянно пытаясь, чтобы мой голос звучал твёрдо и уверенно, а не как у напуганного кролика. – Немедленно.

– Сначала мы поговорим.

– Нам не о чем говорить! Ты получил то, что хотел! Я сделаю твой проект! Я построю тебе твой чёртов небоскрёб! Только отпусти меня!

– Мне не нужен проект, Рина! – рявкнул он, и его рёв эхом отразился от металлических стен, ударив по барабанным перепонкам. Он со всей силы ударил ладонью по стене рядом с моей головой. Я вздрогнула от резкого, оглушительного звука. – Мне нужна ты! Какого чёрта ты не можешь этого понять?!

– Потому что это ложь! – выкрикнула я в ответ, и плотина моего выстраданного самообладания наконец рухнула, выпуская на волю всю боль и ярость, что я копила четыре года. – Тебе нужна не я, а трофей! Очередная галочка в списке! Доказательство того, что Марк Богатырёв может получить всё, что захочет! Ты не любишь – ты коллекционируешь! И я не собираюсь становиться очередным экспонатом в твоей коллекции! Я не вещь!

– Экспонатом? – прошипел он, наклоняясь ко мне. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Его дыхание опаляло мою кожу. Я видела каждую ресницу, каждую морщинку в уголках глаз, каждую искру ярости, что горела в его зрачках. – Ты думаешь, из-за простого экспоната я бы стал скупать компании, ломать чужие судьбы и ставить на кон собственную империю? Ты думаешь, я четыре года просыпался посреди ночи в холодном поту, потому что мне снился грёбаный экспонат?!

Его слова повисли в густом, тяжёлом воздухе. Четыре года… Он тоже…

Нет. Нельзя. Нельзя ему верить. Это очередная жестокая, выверенная манипуляция. Он просто бьёт по самым больным точкам.

– Отпусти меня, – прошептала я, упираясь ладонями в его грудь. Ткань дорогого костюма была жёсткой и холодной, а под ней – твёрдые, как камень, мышцы. И бешено, оглушительно бьющееся сердце. Такое же, как моё.

– Я отпустил тебя один раз, – его голос стал глухим, полным такой неприкрытой боли, которую я никогда раньше в нём не слышала. – Это была самая большая, самая непростительная ошибка в моей жизни. Больше я её не совершу.

И он поцеловал меня.

Это не было похоже ни на один из наших прошлых поцелуев. Это не было нежностью, не было даже страстью в чистом виде. Это был взрыв. Накопившаяся за четыре года ярость, боль разлуки, тоска по ночам и отчаянное, животное желание – всё это обрушилось на меня в одном диком, собственническом движении его губ. Он не просил – он требовал. Не соблазнял – он брал. Забирал своё. Его рука сжалась на моём затылке, пальцы зарылись в волосы с той самой знакомой, властной силой, от которой у меня подогнулись колени и перехватило дыхание. Точно так же, как в ту ночь в Милане, когда мы, пьяные от вина и друг от друга, целовались на балконе нашего номера с видом на ночной собор…

Нет! Нет! Нет!

Я с силой ударила его кулаком в грудь. Раз. Другой. Это было всё равно что бить по гранитной стене. Он даже не пошатнулся, лишь глухо зарычал мне в губы, прижимая меня к холодной зеркальной стене лифта так сильно, что я почувствовала каждой косточкой её твёрдость и неумолимость.

Я пыталась вырваться, брыкалась, мычала что-то бессвязное, но он был сильнее. Он был стихией. Ураганом, который пришёл, чтобы снести всё на своём пути, оставив после себя лишь руины. Его язык настойчиво и грубо искал дорогу, и я сжала зубы, отказываясь уступать. Это была моя последняя линия обороны. Мой последний бастион.

И тогда он сделал то, чего я не ожидала. Он отстранился. Всего на сантиметр. Его горячее дыхание опаляло мои губы. Мы тяжело дышали, глядя друг другу в глаза в тусклом свете аварийной лампы. В его глазах полыхал пожар.

– Я всё равно тебя сломаю, Рина, – выдохнул он, и в его голосе звенело отчаяние и твёрдая решимость. – Ты сдашься.

И он снова поцеловал меня. Но на этот раз иначе. Медленно. Нежно. Почти невесомо. Его губы лишь коснулись моих, дразня, уговаривая, пробуждая память в каждой клетке моего тела. Он не требовал – он просил. Он не брал штурмом – он просачивался в трещины моей обороны. И это было в тысячу раз страшнее. В тысячу раз губительнее.

И моё тело сдалось. Капитулировало. Предало меня.

Оно вспомнило всё. Вкус его губ, чуть горьковатый от кофе и терпкий от власти. Жёсткость его щетины, царапающей мою нежную кожу. То, как его рука скользит с моего затылка вниз по спине, очерчивая каждый позвонок, и замирает на талии, притягивая меня вплотную, сжигая последний спасительный зазор между нашими телами. Мои губы сами приоткрылись, впуская его. Мои руки, до этого упиравшиеся в его грудь, ослабли и сами собой легли ему на плечи, пальцы вцепились в дорогую ткань его пиджака, как будто он был единственной опорой в рушащемся мире.

Стоп. Нет. Я не должна…

Но я уже тонула. Разум отключился, оставив после себя лишь звенящую пустоту, которую мгновенно заполнили ощущения. Я отвечала на его поцелуй. Отчаянно, жадно, словно пыталась утолить жажду, мучившую меня четыре долгих, пустых года. Языки сплелись в яростном, неистовом танце. Это была битва, в которой не могло быть победителей, потому что мы оба уже проиграли в тот самый момент, когда наши губы встретились. Это был танец двух измученных душ, которые не могли жить ни вместе, ни порознь.

Он оторвался от моего рта, чтобы впиться поцелуями в шею, в чувствительную точку под мочкой уха, в ключицу, находя все те места, которые, как я думала, я давно забыла. А он помнил. Дьявол, он всё помнил. Его рука скользнула под мою блузку, и горячая ладонь обожгла кожу на талии. Я выгнулась ему навстречу и изо рта вырвался тихий, сдавленный стон – смесь наслаждения и ненависти к себе за эту слабость.

– Моя… – прорычал он мне в кожу, и от этого простого, собственнического слова по телу прошла судорога. – Ты всегда была моей. И всегда будешь.