– Твоими молитвами, Богатырёва!

ГЛАВА 9

КАРИНА

«Я ненавижу тебя, Марк Богатырёв. Но, боже, как же я люблю то, что мы создаём вместе».

Эта мысль была еретической. Предательской. Она вспыхнула в моём сознании, как неоновая вывеска в тёмном переулке, и я тут же попыталась её потушить, загнать поглубже, но было поздно. Она уже отравила кровь тихим, запретным восторгом.

Уже перевалило за полночь. Огромный офис «Империума» погрузился в тишину и полумрак, превратившись в безлюдное царство стекла, металла и спящих компьютеров. Лишь в макетной мастерской, похожей на лабораторию безумного гения, горел свет. И в центре этого светового острова, склонившись над нашим миром в миниатюре, стояла я. И я была счастлива. И ненавидела себя за это.

«Атлант».

Он возвышался на огромном столе, пронзая своим миниатюрным шпилем кондиционированный воздух. Он был почти готов. Десятки крошечных этажей из прозрачного плексигласа, ажурное переплетение стальных нитей-ферм, зеркальная гладь фасада, в которой отражался свет моей настольной лампы. Это была не просто модель. Это была материализовавшаяся мечта. Моя мечта. Та, которую я похоронила четыре года назад, решив, что она умерла вместе с моей любовью.

Но Марк, чёрт бы его побрал, оказался некромантом. Он воскресил её. Он дал ей всё: неограниченный бюджет, лучших инженеров, полную свободу. Он швырнул мне под ноги мою собственную душу и приказал творить. И я творила, подгоняемая его невозможным дедлайном, я не жила – я горела. Я не спала, питалась кофе и адреналином, и каждая минута этого ада была наполнена таким острым, почти болезненным вдохновением, какого я не испытывала никогда.

Я провела кончиком пальца по изгибу стеклянной крыши, выполненной в виде раскрывающихся крыльев. Моё самое дерзкое, самое безумное решение, от которого меня заставили отказаться в прошлой жизни. А он сказал: «Делай». И я сделала.

– Красиво. Похоже на застывшую в полёте птицу.

Его голос раздался из темноты за моей спиной. Тихо, без предупреждения. Я не слышала, как он вошёл. Он всегда двигался так – бесшумно, как большой хищник, появляясь именно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждёшь.

Я резко выпрямилась, моё сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Рука, лежавшая на макете, дёрнулась, словно я прикасалась к чему-то запретному. Я не обернулась. Я просто смотрела на отражение в зеркальном фасаде нашего творения. Он стоял в дверном проёме, высокий, тёмный силуэт на фоне тускло освещённого коридора. Пиджак был снят, галстук ослаблен, а рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, обнажая сильные запястья и дорогие часы.

– Вам нужно отдохнуть, Карина Андреевна, – продолжил он, медленно входя в мастерскую. Его шаги были неслышны, но я чувствовала, как с каждым его приближением воздух вокруг меня густеет, становится вязким, наэлектризованным. – Или вы решили поселиться в офисе? Могу распорядиться, чтобы вам привезли раскладушку. Хотя, боюсь, наш коллективный договор не предусматривает компенсацию за бессонные ночи, проведённые в объятиях с макетом.

Его обычный ядовитый сарказм. Но сегодня он почему-то не злил. Он звучал… устало. Я медленно обернулась, готовая к очередной атаке, к новому витку нашей войны. Но он не нападал. Он просто стоял и смотрел. Не на меня. На «Атлант». И в его взгляде, обычно таком холодном и властном, я впервые за долгое время увидела то, что когда-то нас и связало. Восхищение. Подлинное, неприкрытое восхищение творца, видящего перед собой шедевр.

– Я почти закончила с расчётами по шпилю, – сказала я сухо, стараясь вернуть наш разговор в профессиональное русло. – К утру всё будет у вас на столе, как вы и требовали.

– Я не сомневался, – он подошёл ближе, обходя стол с другой стороны. Теперь нас разделял лишь метр пространства и наш стеклянный ребёнок. – Я никогда не сомневался в твоём таланте, Рина. Даже когда ненавидел тебя так, что хотел сравнять этот город с землёй, лишь бы в нём не осталось ничего, что напоминало бы о тебе. Я всё равно знал, что ты – гений.

Этот переход на «ты», этот неожиданный комплимент, прозвучавший как признание, выбил у меня почву из-под ног. Я сглотнула, не зная, что ответить. Это была новая тактика. Опасная. Он не давил, не угрожал. Он обезоруживал.

– Спасибо, – выдавила я, чувствуя себя полной идиоткой.

Он усмехнулся, но на этот раз без издевки. Его взгляд скользнул с макета на мои руки, лежавшие на чертежах. На мои пальцы, испачканные графитом и клеем.

– Ты всегда была такой, – сказал он тихо, почти задумчиво. – Полностью растворялась в работе. Могла забыть поесть, поспать, забыть обо всём на свете, когда в голове рождался проект. Я мог часами сидеть в кресле и смотреть, как ты рисуешь. Ты закусывала губу и хмурила брови. Вот так.

Он протянул руку и легонько коснулся пальцем моего лба, разглаживая несуществующую морщинку между бровями. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но мою кожу будто обожгло. Я отшатнулась, как от удара. Сердце забилось в панике.

– Не трогай меня, – прошипела я.

Он не убрал руку. Он опустил её на макет, рядом с моей. Его длинные, сильные пальцы легли на миниатюрный стилобат. Так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его кожи.

– Почему? Боишься? – его голос стал ниже, бархатнее. Голос, которым он говорил со мной только в темноте нашей спальни. – Боишься, что я снова окажусь прав? Что твоё тело помнит меня лучше, чем ты сама?

– Я здесь, чтобы работать, – отрезала я, сжимая кулаки. – Если у вас нет вопросов по проекту, я бы попросила вас уйти.

– У меня есть вопросы, – он поднял на меня глаза, и в их стальной глубине заплясали опасные искры. – По проекту. Вот здесь, – он провёл пальцем по стеклянной крыше, – ты использовала вантовую систему креплений. Смело. Дорого. И очень красиво. Но как ты собираешься решать проблему с очисткой от снега? Угол наклона слишком мал, он будет скапливаться тоннами.

Он снова говорил о работе. И я, как дура, попалась. Желание защитить своё детище, доказать свою правоту было сильнее инстинкта самосохранения.

– Там будет вмонтирована система подогрева, – шагнула я ближе, наклоняясь над макетом. – Плюс, само стекло имеет особое гидрофобное покрытие. Снег будет просто соскальзывать. Вот, смотри…

Я ткнула пальцем в чертёж, лежавший рядом. И в этот момент он накрыл мою руку своей. Просто накрыл. Его ладонь была горячей и тяжёлой. Она полностью поглотила мою. Это не было случайным касанием. Это был осознанный, властный жест. Акт обладания.

Я замерла, в лёгких кончился воздух. Время остановилось. Единственное, что существовало в этот момент – это жар его ладони, обжигающий мою кожу, и гулкий стук моего сердца, отдававшийся в ушах. Я смотрела на наши руки, лежащие на чертежах нашего небоскрёба. Его – большая, сильная, смуглая. Моя – тонкая, бледная, испачканная в грифеле. И в этом простом жесте было столько интимности, столько прошлого, что у меня закружилась голова.

– Я помню, как ты объясняла мне эту идею, – прошептал он, его губы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. – В Милане. В том маленьком ресторанчике на набережной канала Навильо. Ты рисовала на салфетке и так яростно жестикулировала, что чуть не опрокинула на меня бокал с кьянти.

Милан. Он снова достал это оружие. Самое запретное. Самое болезненное. Воспоминания, которые я пыталась выжечь из памяти калёным железом, хлынули, сметая все мои защитные барьеры.

Я дёрнула руку, пытаясь вырваться, но его пальцы сжались, не отпуская. Он не держал меня силой. Он просто… удерживал. Не давая сбежать.

– Отпусти, – прошептала я. Голос сорвался.

– Не отпущу, – так же тихо ответил он. – Я уже отпустил тебя один раз, Рина. Это была самая большая ошибка в моей жизни. Больше я её не повторю.

Он медленно поднял нашу сцепленную руку и поднёс к своим губам. Его взгляд не отрывался от моего. Он смотрел мне прямо в душу, и я видела в его глазах всё: и ярость, и боль, и тёмную, пугающую одержимость. Он легонько коснулся губами моих костяшек. Лёгкий, почти целомудренный поцелуй, от которого по моей руке, вверх, к самому сердцу, пробежал разряд тока. Мои колени подогнулись, и я была уверена, что упаду, если он сейчас отпустит меня.

Я молчала. Я не могла произнести ни слова. Мой мозг кричал: «Беги!», но тело отказывалось подчиняться. Оно было предателем. Оно плавилось от этого простого прикосновения. Оно помнило. Чёрт возьми, оно всё помнило.

– Ты помнишь, как пахнут ночи в Милане, Рина? – его шёпот был похож на шёлк, скользящий по обнажённой коже. – Они пахнут цветущими магнолиями, горячим асфальтом и эспрессо. И ещё… они пахнут тобой. Твоими волосами, когда ты выходишь из душа. Твоей кожей после любви…

Он свободной рукой коснулся моей шеи. Его пальцы были прохладными от металла часов и обжигающе горячими одновременно. Он провёл ими вверх, по чувствительной коже за ухом, зарываясь в мои волосы, заставляя меня чуть откинуть голову. А потом его большой палец медленно, мучительно медленно, прочертил линию вниз. По шее, по бьющейся жилке, к ложбинке между ключицами. Я затаила дыхание, чувствуя, как по всему телу разбегаются мурашки.

– Я хочу вернуть этот запах, – прохрипел он, его лицо было в миллиметре от моего. Я видела каждую ресницу, каждую тёмную точку в стальной радужке его глаз. – Я хочу снова дышать тобой, Рина. Я задыхаюсь без тебя.

Его губы почти коснулись моих. Я чувствовала их жар, их обещание. Я прикрыла глаза, готовая сдаться. Готовая утонуть. Потому что бороться больше не было сил. И желания.

Но в последнюю долю секунды, когда его дыхание уже смешалось с моим, в моей голове вспыхнул образ. Его лицо. Но не это, искажённое страстью и болью. А то, другое. Четыре года назад. Холодное, циничное, равнодушное. Его слова: «Это просто бизнес. Это ничего не значит».

Я резко отвернулась. Его губы мазнули по моей щеке. Поцелуй не состоялся.

– Нет, – выдохнула я, упираясь свободной рукой ему в грудь. Ткань рубашки была накрахмаленной и тёплой от его тела. Под моей ладонью бешено колотилось его сердце. Так же, как и моё. – Не надо.

Он замер. Его рука на моей шее напряглась, но он отпустил. Отстранился. Медленно, неохотно. Воздух между нами снова стал разреженным, но напряжение никуда не делось. Оно звенело, как натянутая струна.

Я тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Мой взгляд упал на моё запястье, всё ещё зажатое в его руке. И на тонкую серебряную нить, обвивавшую его. Браслет. Простой, почти незаметный. С крошечной подвеской в виде стилизованного крыла. Тот самый, который он подарил мне на нашу первую годовщину. Я никогда его не снимала. Даже в ту ночь, когда уходила. Я оставила кольцо, но браслет… браслет остался. Как шрам. Как напоминание.

Его взгляд проследил за моим. И я увидела, как его лицо изменилось. Нежность и страсть исчезли, сменившись чем-то тёмным, хищным. Триумфальным. Он провёл большим пальцем по подвеске-крылышку.

– Ты всё ещё носишь его, – это был не вопрос. Это была констатация факта. Приговор. – Ты так и не смогла его снять. Четыре года ты врала всем, и в первую очередь себе, что свободна. Но ты носила на руке мои оковы, Рина.

– Это просто украшение, – солгала я, мой голос прозвучал слабо и неубедительно.

– Нет, – отрезал он, его глаза потемнели. – Это – моё клеймо. Мой знак, что ты всё ещё моя. Ты всегда была моей. Просто на время потерялась.

Он отпустил мою руку. Я инстинктивно шагнула назад, потирая запястье, на котором огнём горел след от его пальцев.

– Этот небоскрёб, – он кивнул на макет, и его голос снова стал ровным и деловым, но в нём появились новые, пугающие нотки, – он ведь тоже наш. Общий. Как… ребёнок, которого у нас так и не случилось. Ты же не бросишь его, Рина?