Ларк, прикрыв ладонью рот, отворачивается от картины, прижимая к мокрой груди коробку с подарком.

– Картина еще не закончена, – говорит Бетси.

К Ларку возвращается понимание, что он в подвальной студии, стоит ждет, пока пройдет тошнота. И, подчиняясь воле художника, подобно фигурам на картине, старается не думать, что там держит в руке женщина в красном, отворачивается от всего, замирает, уставившись в пустую стену.

Неведение.

Блаженство.

– Что? – откликается он, наконец приходя в себя.

Бетси, скрестив руки на груди, прислоняется к дверному косяку и зевает.

Ларк направляется прочь по коридору, к лестнице.

– В холодильнике есть чем пообедать, – бросает он через плечо (собственно, он и спустился лишь для того, чтобы это сообщить). – Мясная нарезка и маринованные огурцы. Обязательно съешь что-нибудь.

– Я не голодна, – говорит она.

Он останавливается у подножия лестницы. Предмет, который женщина в красном держит в руке, все так же пытается завладеть его разумом. Тянет к нему ножки дендрита, тонкими нитками врастающего в крошечные зубки внутри чудовищного отвратительного винира.

Он оборачивается. Бетси – призрак в расстегнутой, забрызганной краской и совершенно не подходящей ей по размеру ветровке – все так же стоит в начале коридора. Сестра никогда не носила специальной одежды для работы, предпочитая какие-то кардиганы размером с лабораторные халаты, а то и вовсе древние тряпки, больше подходящие для вытирания пыли, а ныне, кажется, состоящие из одной лишь засохшей краски. Она переминается с ноги на ногу, и свет, льющийся из точечных светильников, отражается от ее очков. Ларк пытается осознать, как она вообще могла так извратить «Полуночников», превратить их в источник какой-то жуткой болезни.

– Ты должна поесть, – настоятельно говорит он. Она лишь пожимает плечами. – Ты истощена, как какая-нибудь викторианская дама, обитающая в мрачном поместье.

Она снова улыбается:

– Оно окутано туманом и сложено из известняка. Там обитают мастифы и старая миссис Пул, хранящая семейные секреты.

– Послушай, Бет. – Не до конца оформившаяся мысль наконец проявляется в реальности. – Знаешь, что я действительно хочу на свой день рождения?

– Я уже тебе все подарила. – Она возвращается в студию. В той странной сонной грации, с которой она движется, чувствуется привычная отстраненность, развившаяся за многие годы. Это не похоже на смирение, скорее это признание того, что она не может сопротивляться той силе, что тянет ее обратно к холсту. Ларк, так же как и сама Бетси, прекрасно это понимает, но в этом жесте скользит присущая самой Бетси покорность.

– Я хочу пригласить тебя на ланч, – говорит он.

В коридоре повисает тишина. Ларк и сам с трудом может поверить, что он смог это сказать. Эта короткая цепочка слов звучит в этом доме столь же непрактично, сколь и чуждо.

Бетси останавливается. Засовывает палец под линзу очков и потирает синяк под глазом. Затем она выходит в коридор и приглаживает спутанные волосы таким жестом, словно пытается оттереть грязное пятно на ковре.

– Я не могу пойти.

– У тебя нет выбора. Мой день рождения – а значит, я решаю.

– Мне нужно работать.

– Вернешься и продолжишь.

– Тебе ведь нужно что-то отвезти.

– Я просто немного опоздаю. Вряд ли из-за этого клиент откажется от покупки.

Ларку кажется безумно забавным, как сейчас они использовали одну за другой все те отговорки, которыми мог бы воспользоваться любой нормальный человек. Это звучит так, словно они каждую неделю обменивались этими полушутливыми фразами, а не так, будто сейчас произошло нечто беспрецендентное. Как будто он просто просунул голову в кабинет и застал сестру за бумажной работой, обычной для любого человека.

Из студии Бетси вырывается тошнотворный порыв ветра, окатывает Ларка и пропадает. Мужчина буквально видит, как изнуренный разум его сестры перебирает все возможные оправдания. Пятна на очках и пряди волос Бетси почти что сливаются с мерцанием красок Хоппера. На какое-то жуткое мгновение Ларк буквально готов поклясться, что он видит, как женщина в красном платье тянется к Бетси с картины, пытаясь увлечь свою создательницу обратно в студию, к себе домой.

И в этот миг ему становится неизмеримо тоскливо оттого, что дом Бетси Ларкин находится внутри мира, нарисованного на холсте. Нет, это не осознание случившейся трагедии, скорее это своего рода серая депрессия, воплощенная в этой графической новелле, которая ученическим этюдом повествует об одиноком незнакомце, затерявшемся в большом городе. Раз за разом вырисовывая какие-то мелочи на картинах, художница пытается отразить царящее в ее душе тихое отчаяние, бьющее в зрителя словно кувалдой. На него накатывает ощущение собственной бесполезности. Все эти годы, пока Бетси так нуждалась в помощи, он все собирался ею заняться и так ничего и не сделал. Он увяз в болоте рутины и пошел по пути наименьшего сопротивления.

Отчего это короткое предложение вместе пообедать вызывает у него такую нервную дрожь? За завтраком он никогда не думает о проблемах. Может, он просто голоден?

– Просто мы вдвоем, ты и я, – предлагает он. – В заведении Роберты. Посидим у стойки. Пожуем маффины.

– Нет, – говорит Бетси.

Ларк вздыхает. Но Бетси вдруг скользит к нему, и ветер свистит в рукавах ее ветровки. Ларк замирает – неподвижно, затаив дыхание, ожидая, что в любой момент в ее мозгу что-то щелкнет и она вновь вернется в столь безопасную для нее студию, дабы закончить работу над недописанным клочком «Полуночников», пришедшим в этот мир извне. Но сестра продолжает приближаться.

– Не у Роберты, – говорит она, оказавшись почти вплотную к нему. – В «Золотом абажуре».

– Ты хочешь перекусить в «Абажуре»?!

«Абажур» официально считается гриль-баром, но никто из местных не рискнул бы там попробовать гриль, а на туристов посетители «Абажура» обычно смотрят искоса.

– Да. – Бетси проносится мимо него вверх по лестнице.

– Но почему? – спрашивает Ларк.

Впрочем, он уже и так знает ответ.

3

Царящий в «Золотом абажуре» специфический запах подчеркивается полуденным отсутствием посетителей. Кажется, что царящие здесь ароматы переродились в звук, стали гулким эхом обжаренного во фритюре теста и жидкости для чистки писсуаров. Такое чувство, что все поверхности липкие от пролитого пива. Впрочем, когда Ларк и Крупп по субботам, в сумерках, занимают свои места в баре, толпа выпивох, выпускающих пар за неделю, вносит некоторое разнообразие.

Оказавшись за входной дверью, Ларк тут же расстегивает пуховик. Стоящая за стойкой Бет Два поднимает взгляд от телефона. Всю жизнь, сколько Ларк себя помнит, здесь по субботам работает именно эта барменша: Бет Один растворилась в туманах легенд. Подтвердить или опровергнуть ее существование мог бы только настоящий архивариус Уоффорд-Фоллс – такой как Уэйн Крупп-младший.

Когда Ларк еще учился в выпускных классах, именно Бет Два продала ему алкоголь по поддельному паспорту, а потом приказала убираться прочь.

– Ты пришел на пять часов раньше, – кричит она ему через весь пустой зал. – И без своего закадычного дружка.

Он, стряхивая налипший снег, топает ботинками по полу. Пластинок в музыкальном автомате довольно мало, и они воспроизводятся в случайном порядке для трех постоянных посетителей, которые кажутся просто привинченными к своим табуреткам.

– Возвращение блудного сына! – кричит похожий на крысу Энджело, вскидывая стакан с «Кровавой Мэри».

– Господи, Эндж, – говорит Джерри Пекарь, который когда-то действительно был пекарем. – Ларк не был блудным сыном пятнадцать лет назад, и он точно не блудный сын сейчас. Ну, или не такой уж блудный.

– Это всего лишь выражение.

– И ты его твердишь столько, сколько я тебя знаю.

– Констанс, – Ларк демонстративно игнорирует двух забулдыг, – как ты вообще позволяешь этим дегенератам сидеть с тобой?

– Они оплачивают напитки, – поясняет пожилая женщина, неспешно помешивающая коктейль из белого вина со льдом.

– Если это можно так назвать. – Бет Два издает звук, похожий на отрывистый смешок. – Хочешь посмотреть, сколько они должны?

– Там целый свиток, – фыркает Энджело.

Люди у стойки расслабленно подчиняются привычному ритуалу, движутся по утвержденному сценарию, легкому, уютному, как дешевая ностальгия. В баре царит комфорт знакомых слов – простой и великодушный.

А затем в помещение следом за Ларком заходит Бетси, и все сменяется лунным пейзажем удивления. В баре словно воцаряется вакуум. В старых фильмах так изображали посещение преступником салуна на Диком Западе: распахиваются двойные дверцы, и все заведение замирает – на столе лежат раскрытые карты, в стакане блестит недопитый виски, захлебывается на громкой ноте хрипящее пианино.

Даже та благодать, что струится от Бет Два, это избирательное и привычное несоблюдение правил, дает сбой. Все таращатся на вошедшую Бетси. Бет Два сжимает в кулаке свернутую тряпку для протирки стойки бара – с такой силой, словно готова кого-то удушить или отхлестать прямо этим полотенцем. Энджело, прикрыв рот руками, давится кашлем. Джерри, прищурившись, делает вид, что он как раз отковыривает этикетку с пива Labatt Blue.

– Эй! – выдавливает Ларк: Бетси идет к столику у окна – он так и знал, что она захочет сесть именно туда. Сестра отодвигает в сторону пожелтевшую от времени занавеску: древняя ткань украшена логотипами команд НФЛ – отметился даже «Хьюстон Ойлерз», который исчез, еще когда Ларк был ребенком.

– Э… – продолжает Ларк, все так же беспомощно глядя на Бет Два. Идея устроить праздничный обед принадлежала ему, и она явно потерпела неудачу.

Бет Два протягивает руку помощи:

– Меню?

– Это было бы здорово. – Ларк глупо улыбается. – Спасибо.

– Меню? Ты что, пари проиграл? – спрашивает Энджело.

Джерри наконец набирается сил, чтобы повернуть голову.

– Дам подсказку, – сообщает он Бетси, старательно не глядя в ее сторону. – Со времен выхода песни «Summer of Love» еда здесь с каждым днем становится все отвратительней.

– Так же как и ты, Джерри. – Энджело отхаркивается в салфетку.

Констанс бросает взгляд на занятый столик – Ларк отмечает про себя, что она единственная, кто решился прямо посмотреть на его сестру:

– Не слушай их, Бетси. Картофель фри по-французски совершенно безопасен. Я слышала, его здесь готовят из красной картошки.

– Кто готовит? – хмыкает Анджело. – Шеф-повар?

Так и не рискнув подойти к столику и отдать Бетси меню, Бет Два протягивает сшив Ларку, и тот, окинув взглядом выпивох, садится к сестре.

– Бетси, – чуть понизив голос окликает ее он (хотя на самом деле это глупо – вряд ли здесь есть хоть кто-то, кто еще не понял, что по Уоффорд-Фоллс гуляет Бетси Ларкин; в голове возникает карикатура, изображающая местных журналюг, наперебой строчащих свежие заметки в газеты, провода трещат от стука телеграфа – Местный Говард Хьюз^[3], решивший завязать с отшельничеством, явился в ничего не подозревающий городок).

Создается впечатление, что Бетси не может оторвать взгляда от окна. Ларк отодвигает свою половину занавески. Стекло почти все заляпано липкими янтарными капельками. Через дорогу виднеется ряд исторических, хорошо сохранившихся зданий, которые отмечают изначальное расположение некогда находившегося здесь голландского поселения: старейшая пивоварня всей долины Гудзона, здание суда, типография и – прямо напротив «Золотого абажура» – пустырь, оставшийся на месте старинной деревянной церкви.