Но никому ведь этого не скажешь. К тому же, поразмыслив, прихожу к выводу, что подобный поступок можно рассматривать как выполнение долга только в тех случаях, когда речь идет о женщинах или детях, так что гордиться тут особенно нечем. И, как последний идиот, продолжаю писать так называемые развлекательные романы, не отвечающие современным вкусам. Я знаю свое место. Самый простой, ни на что не способный городской обыватель. Не в моих силах влиять на современные вкусы. Иногда это приводит меня в отчаяние, я выхожу на улицу и иду, пиная ногами камешки. Может, я действительно болен? Может, у меня ошибочное представление о литературе? Даже если мне удается избавиться от этих мрачных мыслей и прийти к выводу, что на самом деле все не так уж и плохо, в моей голове нет никаких интересных идей, я не могу написать ничего действительно значительного, такого, что помогло бы мне обрести уверенность в себе. Не нахожу верных слов. Что-то вроде бы вертится на языке, а что именно, не пойму. Я бездомный скиталец. Ношусь по волнам в полном одиночестве. «Оп-ля!» – перепрыгиваю через лужу и вздыхаю. В луже отражается осеннее небо, плывет облако. А я, сам не пойму почему, печально вздыхаю. И возвращаюсь домой.

А там уже ждет сотрудник журнала. В последнее время меня довольно часто навещают сотрудники разных журналов и газет. Я живу в отдаленной, даже весьма отдаленной части района Митака, и обычно, потратив целый день на поиски моей затерянной среди полей лачуги, они являются, вытирая пот с лица и восклицая: «Ну и забрались же вы!» И я всегда чувствую себя неловко, ведь я не модный и не знаменитый писатель.

– Как, вам уже лучше? – Об этом они спрашивают всегда в первую очередь.

Я к этому уже привык и неизменно отвечаю:

– Да, лучше всех.

– А что с вами было?

– Ну, все это было пять лет назад… – отвечаю я и замолкаю. Не хочется говорить, что я был не в своем уме.

– Но я слышал, – признается противоположная сторона, – что вы были в очень тяжелом состоянии.

– Ничего, начал пить и постепенно поправился.

– Странно как-то.

– Да, действительно непонятно… – разделяет хозяин недоумение гостя. – Впрочем, может, я еще и не совсем поправился, но предпочитаю считать, что поправился. Вряд ли существует некий предел…

– А вы много пьете?

– Ну, как все.

Эта часть разговора проходит обычно успешно, но потом положение осложняется, и мы оказываемся в тупике.

– Интересно, какого вы мнения о том, что пишут в последнее время? Что вы об этом думаете?

Этот вопрос всегда повергает меня в замешательство. Я не могу дать на него определенный ответ.

– Ну, как вам сказать… Я не так уж много читаю. А что, есть что-нибудь хорошее? Наверное, если я прочту, то буду в восторге… Но вообще-то мне кажется скорее немного странным, что все так быстро и хорошо пишут. Я не иронизирую. Может, дело в том, что у них у всех отменное здоровье? Уж очень легко и быстро они пишут.

– А вы читали то, что написал А.?

– Да, мне принесли журнал, и я прочел.

– Вам не показалось, что это ужасно?

– Ну, как вам сказать. Пожалуй, мне было скорее интересно. Есть много куда более ужасных произведений, разве не так? Но вряд ли стоит относиться к ним чересчур критически. Впрочем, вообще-то я не особенно в курсе…

Я отвечаю так расплывчато не потому, что хитрю, нет, скорее я избегаю определенных ответов потому, что меня мучит сознание собственной приниженности. Просто теряю дар речи, все писатели кажутся мне куда более значительными личностями, чем я сам, к тому же я знаю, что все они живут полной жизнью.

– А вы знаете Б.?

– Знаю.

– Мы хотим попросить его написать роман для нашего журнала.

– Ну, это замечательно. Он прекрасный писатель. Обязательно попросите его написать для вас. Уверен, он напишет нечто выдающееся. Я сам многим ему обязан.

На самом деле я должен ему некоторую сумму.

– А вы как? Сможете что-нибудь написать?

– Нет, у меня не выйдет. Ничего не выйдет. Я утратил способность писать. Начинаю писать о любви и сбиваюсь на нравоучительную лекцию. Самому смешно.

– Да быть такого не может. Вы же до сих пор были лидером молодого поколения.

– Я не шучу. Теперь я вроде Фауста. Мне близко все, о чем этот старый доктор бормочет в своей конуре. Неожиданно состарился. Наполеон, когда ему перевалило за тридцать, говорил: вот, уже близок конец моей жизни… Теперь-то я его понимаю, действительно странное ощущение.

– Вы что же чувствуете, что близок конец вашей жизни?

– Ну, я ведь не Наполеон. И все это… вряд ли… все совершенно иначе. Но иногда я ощущаю близость конца. Я не прочел столько томов, сколько прочел доктор Фауст, но все равно иногда и у меня возникает чувство затерянности среди небытия пространств пустых.

Тут я совсем запутываюсь.

– Ну, что же, ничего не поделаешь… Простите, а сколько вам лет?

– Тридцать один.

– То есть вы на год моложе С. Он-то всегда бодр. И готов поговорить о литературе и не только. Обо всем судит исключительно здраво.

– Да, это правда. С. учился в том же лицее, что и я, только курсом старше. Помню его лихорадочно горящие глаза. Думаю, он и впредь будет неутомим в своих писаниях. Я его очень люблю.

Этому С. я тоже лет пять назад доставил немало хлопот.

– А имеется ли у вас, – гость вдруг меняет тон, по-видимому, раздраженный неопределенностью моих ответов, – некое авторское кредо, которое вы стремитесь выразить в своих произведениях? Ну, там, гуманизм, любовь, социальная справедливость, эстетика… То есть нечто определенное, чем вы руководствуетесь с того времени, как начали писать и собираетесь руководствоваться впредь?

– Есть. Покаяние. – Это я выпаливаю решительно, не задумываясь. – Литература без покаяния ни черта не стоит. Вся современная литература, или нет, даже можно сказать – вся современная духовность, родилась из покаяний, признаний, самоанализа, словом, чего-то подобного. Поэтому… – тут я опять замолкаю.

– А ведь и правда! – оживляется мой собеседник. – Но подобные тенденции окончательно сошли на нет в нашем литературном мире. Так вы, наверное, любите таких писателей, как Кадзии Мотодзиро?^[13]

– В последнее время я все чаще о нем вспоминаю. Наверное, отстал от жизни. Я не испытываю никакого чувства гордости за себя. Более того, стыжусь себя и внушаю самому себе отвращение. Мне не совсем понятен смысл слова «карма», но мне кажется, что я отягощен чем-то подобным. Можно было бы сказать «дитя греха», но не хочется уподобляться какому-нибудь пастору… Не знаю, как лучше это выразить… Короче говоря, меня преследует мысль, что некогда я совершил нечто дурное, что я скверный человек, от этой мысли никак не удается избавиться, меня не покидает сознание собственной приниженности. Я оказался в полном тупике… И все же… – тут я опять запинаюсь и замолкаю.

Я хотел упомянуть о Священном Писании. Хотел сказать, что однажды оно меня спасло, но смутился и промолчал. «Душа не больше ли пищи, и тело – одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы… Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!?»^[14] Когда-то эти речи Христа дали мне силы жить настоящей, «не показной» жизнью. Но сейчас я почему-то не решаюсь их произнести. Разве не та вера является истинной, которую хранишь тайно в сердце своем, о которой молчишь? Даже слово «вера» мне трудно произнести.

Потом мы говорили еще о многом другом, но в конце концов гостя, видимо, окончательно вывели из себя мои сбивчивые речи и он собрался уходить. Мне стало его жалко. «Неужели я не способен сказать ничего определенного и приятного?» – задумался было я, но, увы, ничего подходящего так и не придумал. Сидел и тупо глядел на него, как последний болван. Разумеется, я понимал, что он пришел ко мне с самыми добрыми намерениями, желая хоть как-то помочь, но все равно так и не смог преодолеть своей пассивности. После того как гость удалился, я в подавленном состоянии уселся за стол и стал смотреть на темнеющие поля Мусасино. В состоянии моего духа не произошло никаких особенных изменений. Просто мне было нестерпимо тоскливо.

«Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта»^[15]. «Неужели и мне снова суждено оказаться в преисподней?» Мне даже показалось, будто откуда-то из-под земли донесся страшный гул. Неужели только мне?

– Послушай, дай мне денег. Сколько там у нас есть?

– Ну, несколько иен найдется.

– Можно я возьму?

– Возьми, только не трать все, оставь немного.

– Понятно. Я вернусь не позже девяти.

Взяв у жены кошелек, я вышел на улицу. Смеркалось. Рощу криптомерий окутывал легкий туман. Я зашел в закусочную рядом со станцией Митака. «Сакэ, пожалуйста». Как же неприятно это звучит. «Сакэ, пожалуйста». Есть в этих словах что-то затасканное, какая-то манерность. Интересно, сколько раз я их уже произносил – сотни, тысячи раз? Они уместны разве что в устах какого-нибудь порочного неуча. Если бы на данном этапе мне встретился юноша, который, самонадеянно прихлебывая сакэ, с напыщенно важным видом сетовал бы на горькую долю свою, я бы ему врезал. Врезал бы, не задумываясь. Но, собственно, чем я, теперешний, отличаюсь от этого юноши? Разве мы не одно и то же? Только что я старше и, соответственно, еще более порочен. И самонадеян.

С серьезным видом пью сакэ. Интересно, сколько тысяч, сколько десятков тысяч бутылок выпил я за свою жизнь? Морщусь – «какая же гадость!» – но все равно пью. Я не люблю сакэ. Ни разу не пил его с удовольствием. У него неприятно горький вкус. Нет никакого желания его пить. Надо бы бросить. Я вообще считаю, что пьянство – грех. Несомненный порок. Но сакэ очень мне помогло. И я не могу этого забыть. Возможно, я пытаюсь злом бороться со злом именно потому, что сам являюсь воплощением порока. Сакэ помогло мне освободиться от безумия. Спасло от самоубийства. Я ведь настолько малодушен и жалок, что просто не могу разговаривать с друзьями, пока не напьюсь и не обрету способность морочить всем голову.

Я немного опьянел. Здешней официантке в этом году будет двадцать семь. Она уже побывала замужем, но брак распался, и теперь она работает в этой закусочной.

– Извините, – обратилась она ко мне, подойдя к столу. Лицо ее было серьезным. – Вам может показаться странным то, что я скажу… – Тут она обернулась, мельком бросила взгляд в сторону кассы и, понизив голос, спросила: – У вас случайно не найдется знакомого, который захотел бы взять к себе такую, как я?

Я поднял на нее глаза. Она смотрела на меня без улыбки, ее лицо по-прежнему было серьезным. Вряд ли она шутит, эта официантка всегда была очень толковой и серьезной особой.

– Ну… – Я подумал, что тоже должен сохранять серьезность. – Может, и найдется, но разве не бессмысленно об этом просить кого-то вроде меня?

– Возможно, но я обращаюсь с этой просьбой ко всем посетителям, которым доверяю.

– Странно, – усмехнулся я.

– Ну, ведь годы идут… Знаете, я уже была замужем, так что меня вполне устроил бы какой-нибудь дедуля. Я не рассчитываю на что-нибудь особенное.

– Вроде бы у меня на примете нет никого подходящего.

– Вы не спешите, просто имейте в виду. Вот моя визитная карточка… – и она поспешно вытащила из рукава маленькую визитную карточку. – На оборотной стороне я написала здешний адрес. Если найдется подходящий человек, не могли бы вы известить меня открыткой или еще как-нибудь. Извините, что затрудняю вас. Пусть даже у этого человека будут дети, не страшно. Правда, не страшно.

Я молча взял визитку и сунул ее в рукав.

– Поищу, но обещать ничего не могу. Подайте мне счет.