Записки осеннего ветра (страница 8)
Никто не знает
– Никто об этом не знает, – улыбнувшись, начала свой рассказ сорокалетняя госпожа Ясуи. – Забавный произошел случай. Это было весной того года, когда мне исполнилось двадцать три, то есть уже около двадцати лет назад. Как раз перед Великим землетрясением. Наш район, Усигомэ, мало изменился, тогда он выглядел примерно так же, как и сейчас. Вот только главная улица стала немного шире, да от нашего сада осталась половина, вторую половину присоединили к проезжей части. Еще у нас был пруд, но его тоже уничтожили. Впрочем, только это и изменилось, остальное как было, так и осталось – с веранды второго этажа по-прежнему открывается вид на Фудзи, а по утрам и по вечерам слышны звуки военных горнов. Отец сначала был губернатором префектуры Нагасаки, потом его перевели в Токио и назначили на должность начальника местного квартального управления, это произошло летом того года, когда мне исполнилось двенадцать и мама еще была жива. Отец родился как раз в этом токийском квартале Усигомэ, а дед был родом из города Мориоки, провинции Рикутю. В молодые годы он по собственному побуждению неожиданно перебрался в Токио и вступил на довольно-таки рискованную стезю, занимаясь одновременно и политикой, и торговлей, ну, и в конце концов стал, если можно так сказать, видным коммерсантом. Во всяком случае, он весьма преуспел и, будучи уже в пожилом возрасте, купил эту усадьбу в Усигомэ и поселился здесь. Не знаю, правда это или выдумки, но говорят, он был земляком Хары Такаси, которого потом злодейски убили на Токийском вокзале, причем дед был старше его по возрасту и выше по общественному положению, так что верховодил именно он, и этот Хара Такаси, даже после того, как стал премьер-министром, каждый год являлся в эту усадьбу с новогодними поздравлениями. Впрочем, вряд ли этому можно верить. Тем более что рассказывал мне об этом сам дед. Мне тогда только что исполнилось двенадцать, мы совсем недавно переехали в Токио и поселились в этом доме, где раньше дед жил один. Ему тогда было уже за восемьдесят, он был малоприятным стариком, я же до того времени с ним почти не общалась: родилась я в Ураве, где тогда служил мой отец, потом переезжала вместе с ним туда, куда его назначали, сначала в Кобэ, потом в Вакаяму, Нагасаки. Иногда я ездила в Токио в гости к деду, но очень редко. Когда же в двенадцать лет я окончательно поселилась в этом доме и стала жить вместе с ним, то все равно воспринимала его как чужого и никакой симпатии к нему не питала. К тому же он говорил на диалекте Тохоку, и я плохо его понимала, так что близости меж нами так и не возникло, скорее наоборот. Видя, что я избегаю общения с ним, дед всячески старался подольститься ко мне, и вот однажды летним вечером, когда жара немного спала, он устроился на веранде и, с важным видом обмахиваясь веером, стал рассказывать о Харе Такаси. Но мне сразу стало скучно, я нарочно зевала. Заметив это, он решил сменить тему и, понизив голос, сказал: «Ну ладно, раз тебе о Харе Такаси неинтересно, послушай тогда о чудесах, которые произошли в старину здесь в Усигомэ». Да, он был довольно хитрый старик. Что касается рассказа о Харе Такаси, то ему вряд ли можно верить. Я потом спросила у отца, и он, горько усмехнувшись, ласково сказал: «Ну, может, один раз Хара действительно сюда заходил, вряд ли дедушка выдумывает», – и погладил меня по голове. Дед умер, когда мне было шестнадцать. Я не особенно его любила, но когда его хоронили, очень плакала. Похороны были устроены самые пышные, может, поэтому я так взволновалась и расплакалась. Когда на следующий день я пошла в школу, все учителя выражали мне соболезнования, и я опять плакала. Одноклассницы тоже отнеслись ко мне с неожиданным сочувствием, так что было даже немного неловко. До школы, которая находилась в Итигае, я ходила пешком, но вообще-то в то время я чувствовала себя маленькой королевой, все в моей жизни складывалось удачно, даже более удачно, чем можно было того ожидать. Когда я родилась, отцу было сорок, он возглавлял отдел образования в Ураве, я была единственным ребенком в семье и росла окруженная самыми заботливыми попечениями и родителей, и всех окружающих. Я считала себя тихой, скромной девочкой, которую все жалели, но подозреваю, что на самом деле была капризной и своенравной. Поступив в женское училище в Итигае, я сразу подружилась с девочкой по фамилии Сэрикава, мне казалось, что я веду себя с ней очень ласково и приветливо, но боюсь, что в действительности была слишком заносчивой и ей было со мной трудновато, хотя со стороны могло показаться, что я отношусь к ней весьма дружелюбно. Сама же Сэрикава всегда и во всем безоговорочно мне подчинялась, и у нас неизбежно сложились отношения, подобные тем, что бывают между господином и вассалом. Сэрикава жила в доме напротив нашего, помните, там была кондитерская, которая называлась «Кагэцудо»? Впрочем, она существует и теперь и по-прежнему процветает. Там до сих пор продаются вафли со сладкой бобовой пастой и каштанами, так называемые вафли полнолуния, они всегда были предметом их гордости. Поколение за это время сменилось, теперь там всем заправляет старший брат Сэрикавы, трудится с утра до вечера, не покладая рук. Хозяйка тоже работящая, всегда сидит за кассой, принимает заказы по телефону и отдает распоряжения бойким мальчикам-подручным. Моя же подруга через три года после окончания школы, подыскав подходящего жениха, вышла замуж. Кажется, сейчас она живет в Корее, в Кёнсоне. Мы уже лет двадцать с ней не виделись. У нее красивый муж, он окончил частный университет в квартале Мита, я слышала, что он возглавляет довольно крупное газетное издательство в Кёнсоне. Мы с Сэрикавой продолжали общаться и после того, как окончили школу, причем я никогда не ходила в гости к ней, всегда она приходила ко мне, говорили же мы в основном о литературе. Она еще в школьные годы увлекалась Сосэки и Рокой, прекрасно писала сочинения, тогда как я в этой области была совершенно бездарна. У меня просто не было к этому никакого интереса. Тем не менее после окончания школы я, с трудом преодолевая скуку, стала читать книжки, которые иногда приносила мне Сэрикава, и постепенно пристрастилась к литературе. Вот только мне нравились книги, к которым Сэрикава относилась с пренебрежением, а те, которые ценила она, были недоступны моему пониманию. Мне нравились исторические романы Огая, а она смеялась, упрекая меня в старомодности, говорила, что Арисима Такэо гораздо значительнее и приносила его книги, но мне они казались непонятными. Возможно, теперь я отнеслась бы к ним иначе, но тогда видела в них одни пустые рассуждения, и мне было неинтересно их читать. Наверное, у меня были слишком примитивные вкусы. Тогда ведущими считались такие писатели, как Мусякодзи Санэацу, Сига Наоя, Танидзаки Дзюнъитиро, Кикути Кан, Акутагава Рюноскэ; мне больше всего нравились рассказы Сиги Наои и Кикути Кана, но Сэрикава опять надо мной смеялась, мол, они совершенно несостоятельны в идейном плане, но я не любила произведения, в которых слишком много отвлеченных рассуждений. Каждый раз, приходя ко мне, Сэрикава приносила свежий номер какого-нибудь журнала или только что вышедший прозаический сборник и принималась пересказывать сюжеты, сообщала разные сплетни о самих авторах, мне казалась странной такая ее увлеченность, но однажды мне открылось, что послужило тому причиной. Близкие подруги, как правило, любят показывать друг другу свои альбомы, и вот однажды Сэрикава принесла мне большой альбом с фотографиями. Я рассматривала фотографии одну за другой, краем уха слушая ее утомительно подробные разъяснения и стараясь по мере сил согласно кивать головой, и вдруг среди фотографий увидела портрет очень красивого студента, стоявшего с книгой в руке у розового куста. «Какой красавец!» – невольно воскликнула я, почему-то зардевшись. Сэрикава, что-то недовольно пробормотав, немедленно отобрала альбом и тут меня осенило: «Не иначе это…» «Да ладно тебе, – спокойно сказала я, – все равно я уже видела». Тогда, счастливо заулыбавшись, она заговорила скороговоркой: «Значит, ты догадалась? Да, с тобой надо быть начеку. Неужели ты действительно сразу поняла? Я тогда еще в школе училась. Или ты знала?» Я ничего не знала, и она тут же выложила все без утайки. Она действительно была прямодушной и бесхитростной особой. Оказалось, что с этим студентом, который был изображен на фотографии, Сэрикава обменивалась сообщениями в разделе писем одного журнала – знаете, бывает такой раздел, он называется, кажется, «Письма наших читателей» или что-то вроде, – они быстро нашли общий язык, что совершенно недоступно пониманию такого примитивного человека, как я. В общем, с этого все началось, потом между ними завязалась личная переписка, а когда Сэрикава окончила школу, то они по ее инициативе приняли решение связать свои судьбы. Этот ее избранник был вторым сыном владельца Йокогамской пароходной компании, он учился в университете Кэйо и обнаруживал прекрасные способности, возможно, в будущем он станет видным литератором… Все это и многое другое рассказала Сэрикава, но меня это скорее напугало, во всяком случае произвело весьма неприятное впечатление. Отчасти мне было завидно, на душе стало как-то муторно и сильно забилось сердце, но я постаралась не выдавать своих чувств, и сказала: «Вот и прекрасно! Не отступай!» Сэрикава, будучи особой впечатлительной, тут же надулась и набросилась на меня, чего раньше никогда не бывало: «Какая же ты злая, не можешь без колкостей! Всегда таишь за пазухой кинжал, ты такая бессердечная, всегда готова меня принизить, прямо Диана-охотница…» «Прости, я вовсе не хочу тебя принизить, – сказала я. – Может, я и выгляжу бессердечной, но такой уж у меня характер, у многих создается обо мне неверное представление. На самом деле меня просто пугают ваши отношения, слишком уж он красивый, твой друг. А может, я просто тебе завидую». Словом, я высказала ей прямо все, что думала, после чего она перестала дуться и развеселилась. «Знаешь, – призналась она, – я ведь только брату своему все рассказала, и он отнесся к этому примерно так же, как ты, то есть крайне неодобрительно. Он считает, что к вступлению в брак следует подходить более разумно и что я должна найти себе кого-нибудь поскромнее. Мой брат убежденный реалист, вполне естественно, что он так говорит, но мне нет дела до его мнения, будущей весной мой друг окончит университет, и мы сами все решим». И трогательно уверенная в себе, она гордо расправила плечи. Я слушала ее, с трудом улыбаясь и кивая. Меня восхищало ее прямодушие, я даже немного ей завидовала, во всяком случае собственная старомодная ограниченность стала казаться мне чем-то совершенно несносным. После того откровенного разговора отношения меж нами стали менее доверительными, девочки вообще странные существа – если между ними возникает мужчина, они, как ни близки были раньше, начинают друг с другом церемонничать и постепенно вообще перестают общаться. Ну, на самом-то деле наши отношения изменились не так уж и сильно, просто мы стали вести себя более сдержанно, вежливо раскланивались при встрече, не так много болтали, словно вдруг повзрослели. Мы обе избегали разговоров о том случае с фотографией, а тем временем год подошел к концу, потом наступила весна, нам с Сэрикавой было уже двадцать три, и вот в конце марта все это и случилось. Однажды вечером, часов в десять, мы сидели с мамой дома и шили что-то для отца из саржи. Вдруг служанка раздвинула сёдзи и поманила меня. «Ты меня?» – взглядом спросила я, и она с серьезным видом несколько раз кивнула. «А что такое?» – спросила мама, сдвигая на лоб очки. Служанка, кашлянув, неразборчиво пробормотала что-то вроде: «Пришел брат Сэрикавы, он говорит, у него какое-то дело к барышне». После чего опять закашлялась. Я тут же встала и вышла в коридор. Я сразу догадалась, в чем дело. Наверняка Сэрикава что-то сотворила. Я хотела пройти в гостиную, но служанка остановила меня. «В кухню, пожалуйста», – тихо сказала она и с озабоченным видом, будто случилось что-то чрезвычайное, склонив голову, мелкими шажками поспешила в кухню. В кухне было темно, у двери, улыбаясь, стоял брат Сэрикавы. Когда я училась в школе, он всегда крутился в лавке вместе с мальчиками-подручными, и мы каждый день по утрам и вечерам обменивались приветствиями. После того, как я окончила школу, он заходил к нам примерно раз в неделю, приносил заказанные сладости, и я запросто звала его братцем. Но он никогда не приходил так поздно, к тому же он вызвал меня тайком, наверняка с Сэрикавой что-то случилось, всполошилась я и, не дожидаясь, пока он заговорит, сказала: «Что-то вашей сестры давно не видно». «А вы знали?» – удивленно спросил он. «Нет». – «Правда? Она исчезла. Такая дура, ведь в этой литературе нет ничего путного. Но вы ведь тоже давно об этом знали?» «Да… – Слова застревали у меня в горле. – Я знала». «Она сбежала. Но я знаю, где она находится. Она ничего вам не рассказывала?» – «Нет, мы в последнее время почти не общались. А что случилось? Вы не зайдете? Я хотела бы вас кое о чем расспросить». – «Спасибо. Но я не могу. Я должен немедленно отправляться на поиски». – Тут я заметила, что он одет в хороший костюм и в руке у него чемодан. «Вы уже что-то решили?» – «Да, конечно. Сначала я им всыплю хорошенько, а потом заставлю пожениться».
Тут он благодушно улыбнулся и ушел, а я некоторое время постояла у кухонной двери, растерянно глядя ему вслед, потом вернулась в комнату и, словно не замечая вопросительного взгляда мамы, снова принялась за шитье. Но сделав несколько стежков, опять встала, вышла в коридор, быстро добежала до кухни, выскочила через кухонную дверь, нацепила гэта и помчалась по улице, не думая ни о том, что делаю, ни о том, как выгляжу. Что было у меня в голове? Я и теперь этого не понимаю. Мною владело одно желание – догнать брата Сэрикавы и не расставаться с ним до самой смерти. До нее мне не было никакого дела, но мне хотелось еще хоть раз увидеть ее брата, мной владело одно желание – быть вместе с ним, идти с ним куда угодно, в голове вспыхивали самые неожиданные мысли: возьми меня с собой, убежим куда-нибудь вместе, делай со мной все, что хочешь… я, как собака, молча бежала по переулкам, иногда оступалась и едва не падала, но, с трудом удержавшись на ногах, мчалась дальше, из глаз у меня лились слезы, сейчас мне кажется, что я побывала тогда на самом дне ада. Когда я подбежала к остановке трамвая в Итигае-мицукэ, была еле жива, дыхание мое прерывалось, окрестности тонули во мгле, еще немного, и я лишилась бы сознания. На остановке не было ни единого человека. Судя по всему, трамвай только что отошел. «Братец!» – в отчаянии воскликнула я, теряя последнюю надежду. В ответ – тишина. Прижав руки к груди, я двинулась обратно. По дороге постаралась овладеть собой. Когда я тихонько раздвинула сёдзи, мама, подозрительно взглянув на меня, спросила: «Что-то случилось?» «Да, представляешь, такой ужас, Сэрикава-сан исчезла», – ответила я с безразличным видом и снова взялась за шитье. Мама явно хотела еще о чем-то меня спросить, но передумала и молча склонилась над шитьем. Вот и вся история. Как я уже говорила, Сэрикава благополучно вышла замуж за того студента и сейчас вроде бы живет в Корее. Спустя год вышла замуж и я за своего теперешнего мужа. Я встречалась и потом с братом Сэрикавы, но ничего особенного не было. Теперь он хозяин лавки «Кагэцудо», у него прелестная маленькая жена, и дела его идут прекрасно. По-прежнему примерно раз в неделю он приносит нам заказанные сладости. Да, ничего не изменилось. Может, в ту ночь, сидя за шитьем, я задремала и мне приснился сон? Только вот он был слишком уж четкий. А как вы думаете? Совершенно неправдоподобная история. Но прошу вас сохранить все это в тайне. Знаете, моя дочь скоро перейдет в третий класс.
1940
Романтические фонари
1
В семье скончавшегося восемь лет назад знаменитого художника Ириэ Синноскэ, занимавшего видное место среди живописцев, пишущих в европейском стиле, все были немного со странностями. Не то чтобы в их поведении усматривалась какая-то ненормальность, нет, они вели вполне обыкновенный образ жизни, скорее даже признаки ненормальности можно заметить в жизни самых простых, ничем не примечательных семейств, но в доме Ириэ царила какая-то особая, не свойственная другим домам атмосфера. Именно эта атмосфера некоторое время назад и подвигла меня к написанию рассказа. Поскольку я не принадлежу к числу популярных писателей, то сразу же опубликовать его в журнале не удалось, и он вместе с другими рукописями долго валялся в ящике моего стола. У меня было еще несколько неопубликованных произведений, которые я, так сказать, прятал от чужих глаз, и вот прошлой весной я собрал их и, недолго думая, издал отдельной книгой. Сборник получился весьма посредственный, но я до сих пор питаю по отношению к нему теплые чувства. Возможно, потому, что все вошедшие в него рассказы я писал с большим удовольствием, ни на что особенно не рассчитывая. Произведения, стоившие сочинителю больших усилий, как правило, оказываются написанными довольно неровно, и когда автор их потом перечитывает, его многое раздражает, а вот с беглыми зарисовками, написанными с удовольствием, такого никогда не бывает. Этот сборник, как и все прочие мои сборники, не пользуется особым успехом, но меня это не очень волнует. Мне кажется, так даже лучше. Потому что при всех теплых чувствах, которые я к нему питаю, рассказы, туда входящие, нельзя считать первоклассными. Строго говоря, ничего мало-мальски приличного там нет. Все рассказы написаны кое-как. Ничего особенного. Но, очевидно, на теплые чувства автора это никак не влияет, во всяком случае я иногда потихоньку вытаскиваю этот весьма посредственный сборник и перечитываю его. Причем самым простецким, но при этом самым любимым моим рассказом является как раз тот, который я упомянул в начале, то есть связанный с семьей Ириэ Синноскэ. Он изначально был простецким и не заслуживающим особого внимания, но почему-то я не могу его забыть.