– Спасибо, но мы пешком пойдём, – поблагодарил Эдвин деревенского мужичка. – Хочу невесте дорогу показать.

– Невесте, ну дела! А свадьба-то когда? – усмехнулся в седоватые усы сосед Сандбергов.

– Завтра, – весело отозвался страж, – да мы вечером зайдём вас пригласить.

– Ну гуляйте, гуляйте, – покивал дядька и тронул лошадку. Старенькая телега с грохотом покатилась по утоптанной сухой глине.

– Завтра? – От неожиданности я даже остановилась. Над нашими головами в ещё голых яблонях и вишнях пронзительно верещали воробьи.

– Конечно, а чего тянуть-то? – Эдвин притянул меня к себе, поцеловал в щеку и кивнул в сторону часовни, золотой шпиль которой был виден из любой части посёлка. – Прямо завтра и обвенчаемся, ребята обещали к обеду добраться до нас.

– А здесь что? – спросила я, когда мы оказались у маленького, затянутого диким виноградом крыльца, сплошь усыпанного прошлогодними красно-бурыми листьями. На двери домика поблескивал медный знак, очень похожий на тот, что носили целители Солнечной стражи.

– Моя будущая клиника, – с уверенностью ответил он и, смахнув сапогом листья со ступеней, легко взбежал к плотно запертому входу. – Когда служба в Страже окончится, мы с тобой откроем здесь лечебницу. Ты как раз успеешь за это время выучиться в Академии.

Он был необыкновенным человеком. В его словах чувствовалась такая пламенная уверенность, что все, кому доводилось слушать его, не могли усомниться в том, что всё будет именно так, как он говорит. Я осторожно потрогала медную ручку двери, и мне показалось, что металл ответил едва различимым теплом, словно весеннее солнце уже успело нагреть залитое светом крыльцо. Позже я узнала от дедушки, что запертая несколько лет больница принадлежала его родному брату, погибшему на войне.

Центр Фоллинге остался за нашими спинами, и теперь мы шли по широкой восточной дороге. По обе стороны далеко впереди виднелись дома и сады, некоторые деревья были тронуты первой несмелой зеленью, а в воздухе носилась пыльца ольховых и берёзовых серёжек, щекотавшая нос. Я обратила внимание, что ворота одного из дворов распахнуты настежь и вся лужайка перед домом усыпана мелкими голубыми и белыми цветами. Как синий и жемчужный волшебный бисер, крохотные первоцветы росли здесь повсюду, бесцеремонно вытекали голубой речушкой из-под забора, спускались в придорожную канаву, занимали собой кучи дёрна и навоза, сложенные у добротного плетня. И человек – не старый ещё мужчина с такими же синими, как эти цветы, глазами – заботливо обрезал сухие ветви яблони и насвистывал какую-то песенку.

– Эй, дед, – вдруг окликнул его Эдвин, приобняв меня за плечи. – Я нашёл её! Нашёл мою Сонию!

– Да неужели? – притворно-недоверчиво отозвался мужчина, отряхивая руки о потёртые штаны.

Ему было лет семьдесят, по моим подсчётам, но я бы никогда не поверила в его возраст, если бы не знала, что Эдвину он приходится дедушкой, а не отцом. Матеус Сандберг был высок и строен, а его поредевшая и порядочно разбавленная сединой лохматая шевелюра всё ещё вспыхивала на солнце рыжими огненными прядями. Наскоро обнявшись с внуком, он повернулся ко мне и пронзил смеющимся лучистым взором:

– Заставила же ты его побегать, красавица! – и дедушка порывисто притянул меня к себе и обнял так, словно и меня ждал с тем же нетерпением, что и единственного наследника.

От него пахло крепким травяным чаем и едва уловимым дымом костра. Его дар был совсем не таким, как у внука: не белый, а обжигающий рыжий огонь был заключён внутри этого мага. Я знала эту разновидность дара: таким же был огонь Норы, но её стихия представлялась мне безудержным пламенем, которое только и нуждается в том, чтобы его каждую минуту сдерживали, дедушкин же огонь горел уверенно и ровно, давно подчинённый и полностью контролируемый своим обладателем.

Чуть позже, когда мы уже умылись с дороги и разместились в просторной большой комнате, принадлежавшей прежде родителям Эдвина, дедушка пригласил нас обедать. Я подхватилась было помогать ему накрыть на стол, но оказалось, что мой проворный жених уже вытащил и разложил по тарелкам все наши припасы, закупленные по дороге, а Матеус водрузил на деревянный кругляшок большой горшок с похлёбкой.

– Уж чем богаты, – чуть смущённо сказал дедушка, подавая мне дымящуюся плошку. – А теперь рассказывайте, как вы собрались завтра свадьбу играть без платьев, свидетелей и прочих важных приготовлений, а?

– А свидетели завтра приедут, – весело ответил Эдвин. – Ты их хорошо знаешь, дед. И Рика, и Нору, и остальных. У нас отпуск короткий, сам понимаешь, всё успеть хочется!

– Да уж успеешь, успеешь, – подмигнул ему дедушка и расхохотался. Мне показалось, искры так и брызнули из его рта и глаз, обдавая нас заразительным смехом.

– Да ну тебя, дед, – нахмурился мой жених. – Вечно ты насчёт этого подначиваешь.

– А почему нет? Кому, как не старику, остаётся только что и вспоминать дни перед свадьбой, когда и хочется, и колется и всё остальное. А нельзя.

Я чувствовала, что краснею, и молча жевала, опустив ресницы, не в силах поднять глаз на веселившегося дедушку.

– У нас дочь будет, – объявил Эдвин и нарочно стукнул ложкой о тарелку, словно этот звук означал что-то окончательное и бесповоротное. – В конце осени.

Матеус Сандберг покачал головой, веселье его чуть приутихло, а новость, так внезапно свалившаяся вслед за приездом долгожданного внука с невестой, вдруг осветила всю паутинчатую россыпь морщин на его подтянутом и сухом лице. Он вздохнул, обхватив растрёпанную голову руками, а после вновь озарился улыбкой, за которой крылось неподдельное волнение.

– Эдак вы до удара меня за сегодня доведёте, молодёжь! В моём возрасте противопоказано более одной новости за раз!

Эдвин поднялся и обнял его, и я сделала то же самое. Дедушка обхватил нас обоих, обнимая, и долго ещё качал головой, приговаривая что-то о старых временах и современных нравах нетерпеливых юношей.

– Мы назовём её Лизой, в честь бабушки, – пообещал мой жених старому Сандбергу, и только я заметила потом, как дедушка украдкой вытирал подступающие к глазам слёзы, делая вид, будто перебирает дрова для камина.

– Лиза, ну надо же, – шептал он, – пусть все боги сделают так, чтобы ты и вправду родилась на исходе осени.

– Мы скажем ему правду, – тихо сказал мне Эдвин, когда пришла ночь и я лежала на его горячем плече в нашей новой спальне. – Он всё поймёт, обещаю. Но пусть сначала привыкнет к тому, что мы ему уже сообщили.

Мы нарушали все правила, ведь ночь перед свадьбой считалась особенной и жениху ни в коем случае не дозволялось даже краем глаза видеть невесту в последнюю ночь её девичества. У нас с самого начала было всё не как у людей, а потому мы были вместе и нисколько не опасались гнева богов или осуждения соседей.

– Что если она родится… другой? Непохожей на обычных людей? – едва слышно прошептала я, внутренне сжимаясь от своих суеверных страхов.

– Я ведь давал тебе читать учебник, – поморщился Эдвин. – Не говори ерунды. Мы со всем справимся, и Тэрон – я уверен в этом – тоже что-нибудь придумает.

Он принялся целовать меня, и страх, убоявшись близости Солнечного стража, отступил и спрятался в самом потаённом уголке моего сознания. И всё-таки я постоянно, не переставая, думала о моей дочери. Каждый час и, кажется, каждую минуту.

Мы поженились на следующий день в маленькой часовне на площади Фоллинге. Нежно, переливисто звучала музыка лютни и флейты, светлыми и радостными были лица Солнечного отряда, друзей и соседей маленького семейства Сандбергов, что пришли порадоваться нашему воссоединению. За весь день на небе не показалось ни единого, даже самого прозрачного облачка, а лучи солнца, пробившись в часовню сквозь золотые витражи, яркими зайчиками прыгали по нашим одеждам и лицам.

На мне было простое светлое платье, Эдвин облачился в парадный камзол Солнечной стражи и с раннего утра принёс мне букет из белых, покрытых холодной росой первоцветов. На празднестве, организованном прямо среди деревьев в небольшом саду у дома, брошенный букет поймала огненная Нора, а после пыталась заверить всех, что это вышло случайно и она просто подхватила цветы, чтобы они не упали на землю. Другие девушки из соседских домов звонко спорили, что всё было не так и стражница нарочно растолкала конкуренток, чтобы букет достался именно ей. После все веселились дотемна, слышался звон кружек, и рекой лилось сладкое вино и хмельное пиво, а я всё думала, думала о Лизе и о том, как стремительно мчатся дни.

Дни и вправду мчались в тот год так быстро, что я не успевала отмечать их в календаре, с удивлением обнаруживая всякий раз, что прошла неделя, а за ней ещё и ещё, что платье вновь стало мне слишком тесным в талии и требуется распустить ещё две или три сборки ткани и ослабить поясок на животе. После свадьбы и недельного отдыха в Фоллинге мы вернулись в форт. Командующий Солнечной стражи, узнав о женитьбе командира отряда, распорядился предоставить нам помещение побольше, и вскоре мы уже не ютились в крохотной каморке в конце коридора, а занимали две светлых комнаты. Северное лето пролетело так скоро, что мне запомнились лишь несколько ярких дней июля – свадьба Норы и Рика, на которой моя подруга была в огненно-красном платье с золотыми лентами в чёрной косе. Я нервничала всё больше и больше. Писем от Тэрона не приходило, а все доступные в форте книги о деторождении и наследственности были зачитаны мною до дыр. Лиза чувствовала мои переживания и беспокойно вертелась в животе по ночам, не давая мне отвлечься на другие мысли.

– Что бы ни случилось, – сказал однажды Эдвин, обнимая меня бессонной ночью, – я никогда не откажусь ни от тебя, ни от малышки. Даже если придётся на время оставить службу и уехать отсюда за тридевять земель.

– Не говори так, – взмолилась я, – Солнечный страж не должен нарушать данной клятвы!

– Но я дал клятву и тебе тоже, а потому во что бы то ни стало найду для вас безопасное место, – заверил меня он.

В тот миг мне показалось, что, несмотря на всю уверенность, мой муж тоже ждёт рождения эльфийского ребёнка с тревогой и опасениями. Только в отличие от меня умеет прятать свои страхи так глубоко, что не высказал бы их и под пытками.

– Что может случиться? – дрожащим шёпотом спросила я его. – Скажи, что?!

– Всё будет хорошо, – упрямо сказал он, прижимая меня к себе.

В тот день, последний день октября, я неожиданно для себя уснула днём, едва покончив с домашними делами. Эдвин был на службе с утра, и я поджидала его к обеду, но время начало тянуться медленно и долго, как застывающий мёд. Я прилегла на краешек кровати и вдруг провалилась в мягкий сумрак, который обнял меня тёплыми пушистыми лапами. Во сне я видела стройного длинноволосого эльфа, склонившего голову над столом, а рядом с ним – смутно знакомого мне человека в мантии, сплошь расшитой блестящими чёрными перьями. В тонких бледных руках эльф держал какой-то слабо мерцающий предмет, но он был таким маленьким, что не представлялось возможным разглядеть его. И туман, сизый клубящийся туман застилал моё видение. Я размахивала руками, пытаясь разогнать волны серого дыма, но картинка расплывалась, удалялась от меня и в конце концов исчезла совсем. В тот же самый миг – мне так показалось – кто-то толкнул меня в поясницу, и я проснулась. В комнате уже было темно.

– Эдвин? – тихо позвала я, на ощупь поднимаясь с подушки.

– Я здесь, – отозвался мой муж и засветил тёплые жёлтые свечи на столе. Он был странно задумчивым, и за его напряжённой позой скрывалось сдерживаемое волнение.

– Кажется, время пришло, – сказала я, чувствуя себя более чем необычно. Спину ломило, ноги не то от волнения, не то от слабости казались ватными, живот взялся жить своей собственной жизнью.

– Всё готово, – улыбнулся Эдвин и пожал плечами. – Ты ведь говорила, что не хочешь идти в лазарет. Я всё предусмотрел.