Зато по сравнению с временами Каддафи – здесь можно на любом углу купить сотовый телефон и на каждом углу теперь – отделения банков и контор по обмену валюты. Сахара-банк – это банк племени Варфал и расчётный банк французов, он входит в BNP Paribas и является расчетным банком Total. Джамахирия-банк, раньше крупнейший банк страны, полностью принадлежащий государству, теперь принадлежит Каддафа, перенес штаб-квартиру в Сирт и вроде как туда то ли зашел, то ли собирается зайти ВТБ. Вахан банк – принадлежит Мизан Исламик банк из Пакистана и ещё кому-то, он обслуживает интересы центра страны, служит основным расчетным банком местных племен и исламистов, которых здесь пруд пруди. Либиан агрикалчерал банк…

Б…

* * *

Колонна ООН уже пришла – больше 50 грузовиков, выносливые армейские КамАЗы, выкрашенные в белый цвет с голубым логотипом ООН, разгружались на военной площадке в западной части города. С одной стороны была пустыня, с другой – район, который называли «700 домов» – он был построен Каддафи для своих соплеменников, как подарок. Место было относительно безопасное – не то, что к востоку от радиовышки и университета. Там были в основном лагеря беженцев и, зайдя туда даже днем, можно было очень даже запросто пропасть без вести.

Николай неспешно шёл мимо ряда машин, стоящих в очереди на разгрузку. Люди менялись и ему никогда не сообщали, кто придет к нему с очередным грузом. Всё это были люди, которые или знали его в лицо или были знакомы ему по тем или иным делам. В любом случае…

– Взводный!

Николай резко обернулся от окрика по-русски.

– Товарищ капитан?

Навстречу ему – из КамАЗа выскочил невысокий, крепкий, как гриб-боровик, водитель. Полосатая тельняшка говорила о многом.

– Магарыч с тебя, шатун.

– С меня, с меня. А вы-то тут как?

– Да… жизнь штука сложная. По дороге расскажу. Поехали, что ли?

– Поехали…

Николай забрался в кабину бронированного КамАЗа. Не так удобно, как в турецком «Мерседесе» – но места хватало.

– Куда ехать то?

– Разворачивайтесь и обратно. Потом покажу.

Никто не обратил внимания на КамАЗ, покинувший строй машин на разгрузку и поехавший обратно – картина была привычной, раз так – значит так, никто в чужие дела нос не совал, а рынок был забит мешками с рисом и надписью «не для продажи». Николай немного нервничал – он знал, кто в этот день стоял на посту, но могла быть внезапная проверка и тогда – всякое могло приключиться. Но никаких неожиданностей не было – на посту стояли миротворцы из … Замбии что ли. Откуда-то оттуда, черные, что твой сапог и вороватые – готовы стул из-под ж. ы утащить. Кивок головы, купюра в пятьсот евро – и машина прошла…

– Вон у вас тут как… – помрачнел лицом водитель.

– А у вас не так? Сразу направо и по дороге из бетонных плит, пока не скажу.

– Да так же…

Напарник, поняв, что предстоит разговор – демонстративно полез на заднюю полку. Отдыхать.

– Так вы как тут оказались, Владимир Глебович?

– Как-как… Да так и оказался, взводный. Офицеров не нужно стало так много – а ты знаешь, я не прислуживался никогда. Выставили. Помыкался… семью кормить надо, а я – чего умею? Обратился к старым друзьям, они говорят – вакансии есть. «Ду ю спик инглиш» – и вперед. Ну, подучил кое-как, Лизка помогла.

– Как она?

– Да второй уже. Мальчонка.

– Поздравляю.

Николаю вдруг стало мерзко на душе. Очень. Он никогда не задумывался над тем, что делает, он был молод и привык, что никакой другой игры, кроме грязной, не существует. Оказавшись здесь, он продолжал играть в эту игру… Это нельзя было назвать патриотизмом. Частично это было профессионализмом – он хорошо умел делать то, то делал, и гордился тем, что он делает, гордость за хорошо выполненную работу свойственна любому нормальному человеку, какой бы работа не была. Частично – это было местью, он был нормальным русским человеком и испытывал гнев и возмущение от того, что произошло на Украине. Он общался с американцами много больше, чем обычный русский военный, и не делал из них пугало – среди них были хорошие люди, и даже очень хорошие люди. Вот только их правительство – было полным дерьмом, и они постоянно строили козни против его Родины и он считал, что за произошедшее кто-то должен ответить. Ломая здесь игру американцам, англичанам, французам, – он вносил свой маленький вклад в дело победы, он считал, что если не хочешь воевать на своей земле, воюй на чужой, и что рано или поздно появится та соломинка, которая переломит-таки хребет верблюду. Дальше – он не задумывался. Но он никак не мог понять – а причем здесь Владимир Глебович и как он тут оказался?

Владимир Глебович был как раз тем русским офицером, о которых слагали песни и легенды, тем, на которого стоило равняться. Он был готов и подняться на пулемёт и остаться один, чтобы прикрыть отход доверенных ему желторотых птенцов-призывников, как он это сделал в первую кампанию и чудом жив остался – и в то же время он был готов истратить последний индпакет на то, чтобы перевязать врага. Он был из тех капитанов, которые были обречены оставаться в этом звании до выслуги, потому что такие говорили неугодную правду и потому что в их присутствии неловко чувствовали себя полковники и генералы. Для них он был, как отец, – он всегда знал, как надо, он был строгим и требовательным, но при этом он был честным, и его строгость воспринималась как необходимость. Николай служил под его началом всего год до того, как уйти в отряд особого назначения, но за этот год он успел проникнуться к этому человеку глубоким уважением. Если Владимир Глебович оказался не нужен в русской армии, настоящей русской армии, и вынужден был зарабатывать на жизнь таким образом, значит, что-то совсем неладное творилось с его Родиной, с его страной. Что-то очень неладное…

– Куда?

– Прямо.

Владимир Глебович покосился на своего бывшего подчиненного.

– Чего нос повесил? Прорвемся!

– Так точно, товарищ капитан. Прорвемся. Налево.

* * *

В районе «700 домов», вполне уже отремонтированном, русский КамАЗ въехал в ворота, которые открылись только тогда, когда машина появилась на улице. Как только машина прошла ворота, двое, с автоматами за спиной бросились закрывать ворота.

Николай открыл дверь.

– Все. Приехали. Вон туда, задом сдавайте.

– Ага.

На крыльцо уже вышел Омар. Полковник Абдалла Омар – это звание он получил уже после войны, но в элитной, 32-й бригаде спецназначения Ливии, которой командовал сын Каддафи Хамис – он был старшим лейтенантом, а это не так и плохо. Мало кто из 32-й бригады остался жив – а бригаду готовили белорусы, в Марьиной горке. Сейчас полковник Омар возглавлял отряд особого назначения численностью в полк, подчиненный Высшему племенному совету Каддафа. Отряд назывался – только не падайте – САС!

– Салам алейкум, брат.

– Салам…

Идиот, очки нацепил. Снял бы, рванёт – без глаз останешься!

– Как дела?

– Норма.

У Николая и полковника Омара давно установились просто отличные отношения. Вообще то, полковник числился террористом, и в Триполи на него лежал розыскной лист – но это был не Триполи, а Сирт. И розыскным листом из столицы тут можно было подтереться.

– Завтра, с той стороны пойдет Джемаль, – как бы просто в пустоту сказал полковник, закуривая дорогой, с пониженным содержанием никотина, «Винстон» – с ним будет человек пятьдесят. У него в банде есть как минимум четыре управляемые ракеты…

– У меня только три дня.

– Управимся.

– Ты уверен в информации?

– Я тоже пойду.

Здесь вообще ни в чем нельзя было быть уверенным – ни в друзьях, ни во врагах. Уверенным можно было быть только в тех людях, которые ставили свои головы на кон там же, где и ты…

– Надо быть осторожнее.

К ним подошел Владимир Глебович, поставивший машину как надо под погрузку.

– Салам алейкум, – сказал он.

– Ва алейкум ас салам, – настороженно отозвался полковник Омар.

– Это эфенди Омар, – представил своего друга Николай, – он хороший человек и солдат, и он хорошо говорит по-русски. А это – мой командир, он учил меня воевать.

Николай упомянул о том, что Омар говорит по-русски не просто так, это пошло ещё с Афгана. Восток – это не Россия, где дела значат мало, а слова и того меньше – на Востоке значимо все. Те крепкие выражения, которые вы используете для связки слов, здесь вам помогут нажить смертельного врага. Неудачное упоминание чьей-то матери в разговоре может стоить болтуну большого куска здоровья, а то и жизни. Русских не тренировали двадцатью годами воинственной толерантности, и они могли сказать что-то крепкое, даже не желая обидеть человека, а в итоге шли насмарку плоды многомесячной работы. Поэтому о наличии человека, способного понимать русский язык следовало предупреждать, это было что-то вроде профессиональной вежливости.

Омар расплылся в фирменной, голливудской улыбке – в одиннадцатом он потерял в какой-то переделке все зубы, поставил себе два керамических моста – и теперь в отличие от большинства арабов мог похвастаться совершенно ослепительной улыбкой.

– Командон рафика Николая – желанный гость в этом доме. Прошу к столу, немного поедим, закусим…

Только дурак стал бы везти в Ливию оружие – его там и так хватает. Полковник Каддафи в свое время напокупал столько, что лишнее закапывал в пустыне – далеко не все такие тайники вскрыты и обезврежены. Рядом Египет с работающим оружейным производством, Судан, где производят полную линейку стрелковки, от пистолета до ДШК, минометы и артиллерийские оружия. А к тому же в Судан зачем то прилетели белорусские специалисты-промышленники, не иначе как станки макаронные налаживать. Те, у которых диаметр макарон 7,62 получается, ага.

А вот другое… Что ночной, что оптический прицел – стоят примерно от 500 до 1000 долларов, если оптом, то дешевле, а если брать устаревшие образцы со складов длительного хранения – то и даром. Глушитель фабричного изготовления обходится в 100–150 долларов, навинчивается на резьбу компенсатора. Но если это всё поставить на автомат и научить бойца пользоваться этим – ценность такого бойца вырастает многократно. И на закуску – прицелы вообще не подлежат экспортному регулированию, в отличие от оружия. Как и отправка специалистов-инструкторов.

А ведь кроме перечисленного, можно ещё много чего интересного отправить…

Российская Федерация. Ближнее Подмосковье. Испытательный полигон курсов «Выстрел». Зима 2015 года

Обычно новую технику, разработанную в военных КБ, показывают на оружейных выставках. Количество оружейных выставок вообще на последнее время значительно увеличилось. До 90-х – были регулярные авиационные шоу в Британии (Фарнборо) и Франции (Ле Бурже) и… пожалуй, всё. Остальные выставки, если и проводились, то нерегулярно и каждый раз в разных местах – обычно в странах, которые анонсировали крупные программы перевооружения. Так, например, крупнейшая выставка вооружений 89-го года произошла в Багдаде, где впервые были выставлены продукты сотрудничества разных стран с оружейной промышленностью Ирака. Сейчас же календарь выставок включал в себя уже не менее двух десятков выставок, чаще всего производившихся раз в два года. Престижнейшими были выставки в Абу-Даби и … пожалуй, в Китае, в последнее время. Американцы – варились в собственном соку, у них была собственная AUSA, которая проводилась два раза в год – не говоря о демонстрациях для родов войск. Но то, что лежало на стоящих под навесами столах – не видел ещё никто.

Ждали Президента. Обещал приехать лично…

Президент не так-то любил оружие – в отличие от нынешнего премьера, который не упускал возможности пострелять и на многих плакатах позировал с винтовкой или автоматом. Но после лета четырнадцатого года не любить оружие было уже невозможно. Как то все разом поняли, познали ту простую и кровавую истину, которую начали забывать в 60-х (а иначе не отняли бы у людей право на оружие) – только наличие на земле вооруженных людей, готовых убивать за неё и умирать за неё – делает ее своей. Не международные договоры, не членство в союзах, военных и политических, не курс на демократию – а готовность пролить кровь любого пришедшего на твою землю врага. Поэтому – оружие теперь приходилось любить, а несколько приговоров по статье «умышленный срыв ГОЗ^[14]» показали всем заинтересованным сторонам, что государство – не шутит.