Когда ворота наконец распахнулись перед королевскими посланниками, их ожидали раскалённые добела камни в купальне, сияющий чистотой зал, пылающий в очаге огонь, сытная еда, сладкое заморское вино, несколько бочонков отменного пива, а их лошадей – чистые стойла и свежий ячмень. Всё это они приняли с великой охотой, половину ночи пили да развлекались, пользуясь мачехиным гостеприимством куда усерднее, чем той хотелось бы, но она, конечно, и слова им поперёк не сказала, только улыбалась так, что едва щёки не лопнули. Обе сестрицы присутствовали на том застолье, подносили гостям лучшие куски, подливали выпивку в чаши, стреляли по сторонам глазами, обе красные от смущения и довольные мужским вниманием. Мачеха только сердито шипела на них всякий раз, как одна или другая оказывались рядом, и я, надо сказать, впервые в жизни была с ней согласна. Что за глупые гусыни! Нацелившись на сына самого короля, таять от ухмылок вассалов!

До меня, к счастью, никому дела не было, по крайней мере, я так думала. Прижавшись к тёплому собачьему боку, я наблюдала за происходящим из своего тёмного угла и была уверена, что никто из гостей меня даже не заметил. Однако же, когда утром бледные от волнения сестрицы уже устроились в крытой повозке, кутаясь по самые носы в свои меха, старший из посланников, рыжий хитроглазый верзила по имени Киган, вдруг потребовал привести третью девицу. Мачеха от такого заявления едва чувств не лишилась, но быстро взяла себя в руки. Начала отнекиваться, мол, не поймёт она, о какой такой девице тот толкует, у неё лишь две дочери, вот они обе, каждая – сокровищница красоты и добродетелей. Да только рыжего не так просто было с толку сбить.

Пока мачеха перед ним певчей птицей разливалась, он ей даже не возражал, лишь смотрел этак с прищуром да усмехался в усы, и под этим взглядом всё тише звучал её голос, всё сильнее в нём слышалась дрожь, пока наконец не оборвалась мачехина лживая речь на полуслове. «Девка, – рыкнул Киган, – чумазая. Вся в рванье. Веди сюда, или сам найду». Тут уж мачехе ничего не оставалось делать, стиснув зубы, подчинилась она приказу, ведь рыжий верзила говорил и действовал от имени короля. Я не стала ломаться, сама вышла к ним во двор из-за амбара, откуда наблюдала эту сцену, под перешёптывания и тихие смешки молча забралась в повозку да устроилась подальше от сводных сестёр. Те сморщились при виде меня, словно неспелых терновых ягод наелись, но возразить или вслух возмутиться не посмели, только носы демонстративно закрыли. Ну да мне до их кривляний дела уж не было. С каждой кочкой на промёрзшей дороге я приближалась к своей цели!

4 кружка

Что говоришь, приятель? Да, всё верно, сыну короля пришлось в те дни несладко… Только ты его особенно не жалей. Я тебе вот что скажу, он это заслужил от и до! Каждая попорченная им девица со мной бы согласилась, каждый безымянный младенец, зачатый по его милости, уж поверь! И если ты думаешь, что заклятье Королевы Фей чему-то его научило, то сильно ошибаешься! А впрочем, не стану забегать вперёд. Ты слушай, не зевай, сам скоро поймёшь, что к чему.

Так вот, едва добрались мы до королевского двора, тут же повели нас в просторную залу, где в прошлый мой визит давали пир. Смотрю, а там битком девиц, просто плюнуть некуда! Все как одна при полном параде: в богатых плащах, нарядных платьях, косы разных оттенков золота сияют так, что ни лампы, ни факелы не нужны, а от украшений звон стоит, будто не девы нежные в зале с ноги на ногу робко переминаются, а воины в поединке сошлись. Со всего королевства съехались красавицы, чьи родители мечтали попытать удачи и выдать дочь за королевича, парочка даже из соседних земель была, куда успела молва о чудесном этом сватовстве докатиться.

Сёстры мои враз спесь растеряли, даже мачеха, что всю дорогу их подбадривала, сперва стушевалась. Ещё бы! Они-то думали, им сейчас золотое яблочко само в руки упадёт, а тут такой щелчок по носу!

Втиснулись мы, значит, в залу, стали ждать, что дальше. Оказалось, всё просто. На высоком помосте в глубине зала расположились король с королевой да беспамятный их сын. Туда и подходили по очереди претендентки в невесты, кланялись, иные отвечали на пару вопросов, касались, по слову короля, бесчувственной руки юноши. Некоторых отсылали прочь сразу, другим предлагалось примерить вышитую золотом туфлю, ту самую, что я, убегая в ночь праздника от пьяного королевича, бросила ему в лицо. Только вот туфелька, на первый взгляд вполне обычная, если не считать невиданно затейливой вышивки, стоило очередной девице взяться её надевать, вдруг словно по волшебству сжималась, уменьшаясь в размерах так, что ни одной не удавалось её натянуть на ногу. Уж они пыхтели, кряхтели, потели, иным даже мамки да воспитатели бросались на помощь (как только не разорвали несчастную обувку!), но капризная туфля не подходила никому, и всё тут. Поначалу это зрелище меня знатно забавляло, но вскоре наскучило, а потом и вовсе утомило. Когда перевалило за полночь, а очередь из невест не уменьшилась даже наполовину, я уже готова была взвыть, но тут король объявил конец смотрин, с тем чтобы утром начать снова.

Мачеха с сёстрами остались ночевать в замке, с остальными благородными девицами, их мамашами и наперсницами, а я отыскала себе укромный уголок в конюшне, зарылась там в сено да проспала до самого утра, как младенец.

Едва рассвело, всех опять собрали в большом зале, и вчерашнее представление началось с начала. Одна за другой покидали девушки помост, кто красная от досады и напрасных усилий, кто со слезами, а кто и с явным облегчением во взгляде. Когда, наконец, приблизилась очередь нашей семьи, я потихоньку вытащила спрятанный до поры в складках одежды нож, чтобы не прозевать и в нужный момент незаметно добыть немного своей крови. Королева-из-под-Холма уверяла, что хватит и трёх капель, однако я намерена была перестраховаться. Рука, чай, заживёт, а вот второго такого шанса отомстить да вырваться из-под мачехиного гнёта больше точно не представилось бы! Но не всё оказалось так просто.

Едва отполированная временем костяная рукоять скользнула мне в ладонь, как на запястье ястребиными когтями сжались мачехины пальцы! Уж не знаю, от волнения или по неосторожности не сумела я уберечься от её вездесущего взгляда – и вот, оказалась на волосок от беды. Я изо всех сил цеплялась за нож, да только мачеха была крупнее и сильнее, выкрутила мне кисть и отняла его. Ещё и угрозы прошипела в ухо, что она, дескать, со мной сделает по возвращении домой за такой проступок. Уж не знаю, что она себе вообразила, какие намерения мне приписала, знаю только, что, обернись тогда дело иначе, добром бы для меня это не закончилось.

Но тут рыжий Киган пророкотал отцовское имя, и мачеха оставила меня, чтобы вытолкнуть вперёд старшую из дочерей. Та охнула, зарделась, что твой мак, и поспешила к помосту. Словно сквозь туман наблюдала я, как она отвешивает поклоны, как приветствует королевскую чету, отвечает на вопросы, что ей задают, слово в слово по наущению мачехи, как милостиво кивает ей король и как принимает она из рук прислужника волшебную туфлю на серебряном подносе.

Конечно, когда дошло до примерки, дело застопорилось. Я уж было позлорадствовала про себя, предвкушая, как придётся этой ярке в дорогом наряде брести из покоев во двор, к остальным несостоявшимся невестам, да сгорать от стыда и досады, когда вдруг голос подала мачеха. Мол, просит она позволения помочь кровиночке с обуванием. Дескать, с детских лет её окружала толпа нянек да компаньонок, так её холили, так лелеяли, ни сандалии самой завязать не давали, ни сапожок натянуть, вот она и не знает, как ей с туфелькой справиться.

Король от этих слов поморщился, но разрешение дал. А мачеха только того и ждала, сорокой метнулась к сестрице, что-то ей прошептала коротко, склонилась у её ног, поди разбери за юбкой да покрывалом, что там делает! Сестрица же губу закусила, в лице ни кровинки, а сама молчит, только слёзы глотает. Вскоре мачеха распрямила спину и, сияя улыбкой, велела дочери приподнять подол. Тут все так и ахнули – на ноге её девицы красовалась непокорная, расшитая золотом волшебная туфелька.

Моя туфелька.

Я едва не закричала от такой обиды и горечи!

Мачеха же победоносным взглядом обвела собравшихся, взяла свою дочь под руку да повела её к трону. Тут мне и бросилось в глаза, что сестрица вдруг стала сильно припадать на ногу, как раз ту самую, на которой была моя обувка. Смекнула я, что дело нечисто, да только никак в голову не лез способ разоблачить обман так, чтобы голоса не подать и раньше времени себя не выдать, ведь, по научению Королевы Фей, должна была я стать в ряду невест последней. Пока мысли мои метались, как перепуганные куры, сестрица под руку с мачехой доковыляла до королевской четы. Хотела поклониться как подобает, да не удержалась на ногах, едва не упала королю на колени, чудом её мачеха успела подхватить, извинения забормотала, что твой соловей запел, а саму аж перекосило; так вцепилась дочери в локоть, что ногтями, наверное, до кости достала. Только это не слишком помогло, побледнела сестрица пуще прежнего, до синевы на губах, да и повалилась без памяти на пол.

Тут уж подскочили слуги, а за ними и целитель, оттеснили они мачеху в сторону, подняли бесчувственную девицу, чтоб отнести в отведённые будущей невесте покои, и тогда заметили кровавый след под её ногой. Глянули, а туфелька-то волшебная уже вся побагровела, кровь сочиться начала. Стянул тогда её целитель с сестриной ноги, и все увидели, что нет у неё пальцев, начисто отняты, только обрубок ступни остался, лоскутом перетянутый. Кинулись тут люди короля за мачехой, в аккурат у ворот успели схватить. Она, как только сообразила, что обман не удался, бочком-бочком на выход прокралась, сбежать хотела, пока все заняты были дочкой, да не вышло. Привели эту крапиву в юбке обратно в зал, бросили к ногам короля, а с нею нож, у меня отнятый, да окровавленный платок с обрубленными сестриными пальцами.

Признаюсь, даже я ужаснулась содеянному мачехой, хоть и знала её как облупленную, а уж о прочих и говорить нечего. В тот момент подумалось мне, что пора бы и отступиться: месть моя свершилась, после такого поступка наказания мачехе точно не избежать, притом самого сурового, отцова усадьба теперь снова будет моей, а дальше мне заходить вовсе не обязательно. Словно в подтверждение моих мыслей король велел тут же посадить мачеху в клетку, как дикую волчицу, и держать там под стражей, пока не закончится поиск невесты для его сына и не отгремит свадебный пир, а после-де предстанет она перед судом.

Младшая из сестёр такого не вынесла, с рыданиями выскочила вон, оставив и жестокую мать, и покалеченную сестру, и шанс стать королевской невесткой. Никто не стал ей препятствовать. А вслед за ней все девять оставшихся девушек отказались участвовать в смотринах, по чести объявив, что никто из них не был той красавицей, околдовавшей принца, и что не знают они о ней ровным счётом ничего.

Очень опечалился тогда король, ведь по всему выходило, не удалось ему найти излечения от сыновьей болезни. Махнул он рукой, распуская собравшихся, но тут встрял рыжий Киган, ухватил меня за шиворот и поставил посреди зала, вот, мол, ваша милость, тут ещё одна претендентка осталась, неказиста, правда, но что мы теряем, пусть примерит туфлю, а прогнать, если что, всегда успеем. Оглядел меня король, поморщился, но кивнул. Пусть, говорит, примеряет, только поскорей, не задерживает. Так и вышло, что отступать мне стало некуда…

Поднялась я на помост, взяла туфлю, что уже начала коробиться от сестрицыной крови, и без лишних слов надела её на ногу. А после и вторую из-за пазухи достала, да и обулась как полагается. Видели бы вы, как подскочили король с королевой и все придворные с ними! Заохали, загомонили от удивления, вслух друг друга стали переспрашивать, как же так вышло, что замарашке удалось то, чего ни одна красавица не сумела сделать? Тут король вспомнил о своём достоинстве правителя, прогнал прочь брезгливость, взял меня за руку и во всеуслышание объявил невестой сына.