Однажды мы поехали на очередные раскопки. Пункт назначения – "45 км ", недалеко от Невской Дубровки. Три электрички в день, и только одна делала остановку там вечером. Мы увлеклись археологическими изысканиями. Подземный лаз был вырыт главным копателем длиной метров пятьдесят. Под дёрном прятался песок. Из-под земли доносилось глухое тявкание поисковика-затейника и задорный лай при находке.

Собака вытащила из прошлого котелок, портсигар, вернулась в нору. Костёр потрескивал, птички пели, комары танцевали кровавый бал, но я в азарте не замечала ни голосов издалека, ни того, что радиоприёмник выключился из-за севших батареек. На верхушки сосен опустился вечер.

Когда заметила, что плохо различаю небо сквозь деревья, съежилась, подкинула деревяшек в огонь. Сзади постучали по дереву чем-то увесистым.

– К вашему костру можно? – вздрогнула, четко различила три мужских надтреснувших баса. Услышала мат, похотливые шуточки.

Я поняла, что влипла по самые… щиколотки.

– Ко мне, Санги! – всполошилась я.

– Малышка, мы тебя не первый раз наблюдаем! Твоя собака стоит дороже всего, что ты тут найдешь! Продай, а? – я почувствовала себя соломенным чучелом на ватных ногах, но схватила рюкзак и ждала, когда шок пройдет. Выдохнула, и рванула с индейским кличем:

– Фас! – Это был еще один наш тайный код.

Я неслась, не разбирая дороги по бурелому, хорошо, что владела в совершенстве бегом с препятствиями, кмс все же по легкой атлетике. Ждала ловушек и выстрелов в спину. Погони не было. В собаке не сомневалась, слишком умна, чтоб нападать на людей огалтело. Меня найдет по запаху. Ветки деревьев хлестали по лицу. Верно говорят – у страха глаза велики. Отдышалась, Санька нагнала. Заискивающе извинялась, виляя хвостом.

– Домой, ищи, – я предполагала, что она поведет меня к станции. Домой так домой. Мой верный друг проложил кратчайший маршрут через лес. Когда я поняла, что заблудилась, кромешная тьма и ночная жизнь лесная наполнилась жуткими и шорохами. Остановилась, вдохнула ночь с запахами коры и влажной травы, где-то вдали послышался стук колес проходящей электрички. Последний поезд махнул хвостом последнего вагона.

Вода кончилась, желания провести  ночь среди ухающих сов, вскрикивающих птиц, шебуршащих в траве зверьков не было. И мы пошли по шпалам. Дорога то одна. Направление знали. Но, чем дальше шли в кромешной тьме, тем больше меня охватывал страх, цепкий липкий страх. Казалось, что кто-то дышит в спину. Не знаю, как мы оказались на запасном пути в депо. Перебудили путейцев стуком в дверь.

Пожилой мужчина с напарником помоложе накормили бутербродами меня и собаку, которая уже не могла от усталости лаять на чужих. Показали брошенные поезда и старую ветку дороги. В свете фонаря она выглядела жутко. Замыкал рельсы ржавый поезд. Ближе к утру я его смогла разглядеть. Тогда-то и поведала мне путейцы легенду. Во время войны фашисты соорудили поезд, который вскрывал шпалы. Чтоб не тратить снаряды и не взрывать. А для блокадного Ленинграда железная дорога – это жизнь. И вот вышел старый обходчик навстречу летящему броне-шакалу и посветил фонарём. Хотел остановить его дед, с ружьём на перевес. Машинист то ли заснул, то ли какая техническая поломка произошла, но локомотив сошел с рельс. И потащил за собой пути. Так появилась запасная дорога. И вот он здесь навеки остался. Этот поезд. А по рельсам до сих пор ходит призрак того погибшего обходчика. Зэков беглых пугает и нехороших людишек.

Дождалась восхода и мы с собакой бежали по путям. Бедные мои родители. Что они пережили, когда дочь не пришла домой. Отец встречал у подъезда. Помятый, бледный, измученный. Кажется, ещё больше поседевший.

Больше я не ездила в те места. И родителям всегда говорила, куда отправляюсь и когда вернусь. Берегите родных!