– Хотя, знаешь, дитя, «Мэд» звучит почти иронично – с учётом твоего текущего положения. Без обуви. В этом жалком халате. Пристёгнутая, как лабораторная крыса. Без имени, без прошлого и без будущего.

Он говорил, как будто медленно обнажал нож: сначала рукоятку, потом лезвие, потом не торопясь заносил его над горлом. Наслаждаясь каждым мгновением. И всё это время он не просто разговаривал, а вгрызался в мои убитые нервы и хрупкое сознание. В мою память. Переворачивал каждый камень, под которым я пыталась спрятаться.

– Ты же понимаешь, зачем ты здесь, правда? – тихо спросил он, и в голосе появилась почти нежность – отвратительная пародия на заботу. – Не для того, чтобы тебя убили, дитя. О, нет. Это было бы слишком просто. Слишком скучно и… мимолётно. Пустая трата ценного материала.

Он выпрямился, заложив руки за спину.

– Ты здесь потому, что ты можешь стать частью чего‑то большего, чем просто бессмысленно существовать под началом Маркуса Ардена. Твоя кровь, гормоны, вся твоя женская суть – всё это ресурсы, которые мы можем и будем использовать во благо нашего общего будущего.

Он подошёл ближе, вновь нависая над креслом. Его тень упала на меня, как саван, и от этого не спасало даже яркое освещение.

– Я всё ещё жду его появления на Эпсилоне, – сказал он, и я вновь почувствовала сильный смрад, исходивший от его мутировавшего тела. – Жду, жду, а он всё не идёт. Почему же он не ищет свою драгоценность? Где же доблестный лидер Тэты, который так заботился о тебе?

Он наклонил голову набок, изображая недоумение.

– Ведь прошёл почти целый месяц, Мэдисон.

Сердце больно рухнуло вниз.

Месяц.

Меня и Лео вырвали из рук моей семьи почти месяц назад. Тридцать дней. Может, больше. Я потеряла счёт в той клетке, в темноте, когда дни сливались в одну бесконечную ночь.

Месяц. И Маркус не пришёл. Не нашёл меня. Не спас.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задерживаясь на иссохших, потрескавшихся губах. Изучая каждую трещину, каждую корку засохшей крови. Затем поднялся к глазам. Он пытался найти там что-то, что объяснило бы ему поведение Маркуса. Ответ на вопрос, который его мучил.

Но я сама не знала. Или просто боялась признаться в том, что знала.

Может, я перестала быть для него важной после всего, что случилось на Тэте? После смерти Айкера, которую я не смогла предотвратить? Может, потеряв Айкера, Маркус потерял и меня, растворив в своих сожалениях, в своей боли? Оставил здесь, в лапах того, от кого когда‑то пытался защитить? Или он думал, что я уже мертва, и оплакивал где‑то там, в безопасности Тэты?

Мысли метались в голове, не давая покоя.

Дакстон наклонился ближе и улыбнулся ещё шире, на этот раз не скрывая злорадства.

– Знаешь, дитя, я почти восхищаюсь тобой, – прошептал он, словно делился со мной своей интимной тайной. – Любой другой на твоём месте уже давно бы сдался. Сломался полностью. Потерял рассудок в той комнате. Но ты… – его голос задрожал от едва сдерживаемого восторга, – ты упорно продолжаешь цепляться за жизнь. Настолько, что даже я начинаю верить, будто тебе есть за что бороться. Хотя мы оба знаем, что это не так.

Он выпрямился, отступив на шаг. Повернулся к людям в белых халатах, стоя́щим у стены.

– Мы провели исследование, – сказал он, и женщина в белом халате подвезла к моему креслу медицинский стол на колёсиках. Металл скрипнул. Она начала надевать перчатки, медленно натягивая латекс на пальцы.

Теперь я стала паниковать.

Сердце, казалось, перестало биться. Замерло в груди, прежде чем рвануться в безумном галопе. Кровь застучала в висках. Дыхание участилось, стало поверхностным. Я дёрнулась в ремнях, инстинктивно пытаясь отодвинуться, но кресло держало меня намертво.

– Среди тысяч, родившихся после катастрофы, – продолжил Дакстон, наблюдая за моей реакцией с нескрываемым интересом. – И знаешь, кто оказался наименее восприимчив к мутациям, вызванным вирусом? Дети с гетерохромией. Как твой брат. Один глаз – зеркало, другой – ключ. Замечала ли ты ещё одну особенность глаз своего брата? Те чёрные крапинки на радужках. Это говорит о том, что вирус в большей степени присутствует в его крови, чем в твоей или любого другого человека без гетерохромии.

Я напряглась. Ноги свело судорогой, а губы дёрнулись почти автоматически.

– Его кровь, как и кровь таких же детей, обладает уникальным набором антигенов. Не просто сопротивляется инфицированию, а реагирует. Перестраивается. Меняет саму суть контакта с вирусом.

Он наклонил голову, словно объясняя сложную концепцию глупому ребёнку.

– Он не мутирует её, он как будто… обучается жить вместе с организмом, эволюционирует, адаптируется, находит баланс. Называй это как хочешь, но… Это невероятно!

– Мне плевать, – хрипло перебила его я, вперившись в мерзкое лицо существа взглядом. – Где мой брат?

– В безопасности, – почти с лаской сказал он, наблюдая за тем, как женщина набирала в тонкий шприц густую чёрную жидкость из стеклянного флакона. – Он очень ценен для нас, Мэди. Его кровь – основа нашей работы. Фундамент всего, что мы здесь делаем. Благодаря таким детям мы приближаемся к созданию полноценной, стабильной вакцины. К спасению человечества.

Дакстон сделал паузу, словно смаковал момент, а затем, мягко, почти с отеческой интонацией, продолжил:

– Комбинации штаммов, которые ты не можешь себе представить. Одни умирали в муках, корчась на полу, вопя до тех пор, пока не разрывались лёгкие. Других приходилось добивать, когда вирус выходил из‑под контроля. Но дети с гетерохромией… Они дали нам шанс и надежду. Возможность вернуть мир таким, каким он был. Или создать что‑то лучшее.

Он подошёл ближе, и я уловила, как по телу пробежал предательский озноб. Страх и гнев – две силы, которые до этого просто существовали где‑то глубоко внутри меня, теперь вырвались наружу и столкнулись. Смешались в токсичный коктейль, который жёг изнутри.

– И вот теперь, – продолжил он, подойдя и наклонившись ко мне так близко, что его дыхание стало частью моего, – нам нужен кто‑то, на ком мы сможем протестировать результат. Не мыши. Не подопытные мародёры. Не те жалкие подобия людей, что мы забрали из поселений и которых никто не будет искать… Нет. А ты, дитя. Именно ты. Это будет моей личной местью твоему отцу за предательство. Твоему дяде за воровство. Маркусу – за то, что он решил когда‑то предать интересы корпорации. Меня. За то, что он похитил мою дочь и один из важнейших бункеров системы и думал, что сойдёт ему это с рук.

Дакстон отступил на шаг, любуясь собственными словами, отражающимися на моём лице, как будто это была картина, которую он только что написал.

– Вот где ты пригодишься, Мэдисон.

Он кивнул женщине, и она поднесла шприц ближе, выгоняя каплю густой чёрной жидкости. Я почувствовала, как вены в моих руках, и без того стянутых ремнями, начали ныть ещё до того, как игла коснулась кожи.

– Это новая формула, – сказал Дакстон, как будто мы вели деловой разговор. – На основе костного мозга твоего брата. Извлечённого, очищенного и немного модифицированного. У неё есть потенциал изменить всё. Или стать катастрофой… Но кто мы такие, чтобы бояться ошибок? Мы – цивилизация, стоя́щая на руинах. И нам нужен результат. Любой ценой.

Я дёрнулась, но ремни только сильнее впились в тело. Я услышала, как кожа заскрипела под натяжением, как ремешки натянулись до предела, не давая ни малейшей свободы.

Голову обдало жаром, когда шприц медленно вошёл под кожу. Ощущение было невыносимым – словно мне впрыскивали не жидкость, а расплавленный металл: жгучий, плотный и раскалённый до предела.

Всё внутри взбунтовалось. Кровь пыталась вытолкнуть этот яд обратно, отвергнуть чужеродное вторжение. Сердце рвануло вперёд, выламываясь из грудной клетки, бешено колотясь о рёбра. Глаза расширились.

Молния боли пронеслась от локтя к плечу и ударила в висок, взорвавшись за глазами белым светом.

Но я не закричала.

Не потому что не хотела. Богом клянусь, хотела… Хотела выть, биться в истерике, умолять их остановить всё это. Но крик застрял где‑то между солнечным сплетением и горлом, расплавился там, исчез, оставив только жгучую пустоту.

Я просто зажмурилась, попыталась спрятаться от происходящего в темноте. Всё тело начало трясти: мышцы сокращались сами по себе, а жар внутри рос, как пожар, которому никто не помешал вовремя.

Каждая клетка тела билась в истерике, не понимая, что за ад влили ей. Ноги свело острой судорогой. Пальцы на руках дрожали, костяшки побелели от напряжения. Где‑то на границе сознания мелькнула мысль: это не боль – это вторжение. Чуждое. Хищное.

Оно не просто жгло. Оно изучало меня изнутри, разрывая ткань за тканью, пробираясь всё глубже. Испытывало на прочность, проверяло – податлива ли оболочка, выдержит ли сосуд, сломается ли разум раньше тела…

Дыхание стало рваным. Казалось, я вот‑вот потеряю сознание, но оно – как назло – держалось. Отказывалось отключаться, заставляя меня пережить всё до конца: каждый импульс, каждую иглу, вонзившуюся в нерв.

Я открыла глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Смотрела на женщину в халате, которая с каменным лицом извлекла из моей вены шприц и аккуратно приложила проспиртованную салфетку, словно только что не вливала в меня нечто потенциально смертельное.

Я попыталась что‑то сказать. Хоть что‑то. Хоть проклятье. Хоть имя. Но губы так и остались сжатыми в тонкую линию.

– Установите мониторинг, – спокойно распорядился Дакстон, уже повернувшись к выходу. – Полный спектр: невроло́гия, иммунные показатели, коагуляция. Каждый день – забор крови и мочи для исследования. Биопсию при необходимости.

– А если начнётся реакция? – тихо спросила женщина, глядя на его спину.

– Тогда фиксируйте, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. – Каждый симптом. Каждое изменение. Если умрёт – проведите вскрытие. Если обратится – утилизируйте немедленно. Не рискуйте персоналом в очередной раз.

Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с таким же мягким шипением, с каким открылась.

Некоторое время в помещении стояла гнетущая тишина. Слышался только писк монитора за моей спиной и тихие шаги двух людей в халатах, словно из другого мира. Словно всё, что происходило, было не со мной. Словно я – не я.

Женщина в халате начала подключать к моему телу провода: холодные липкие датчики – на грудь, виски, запястья.

Я не сопротивлялась. Не могла. Голову мотало от жара, тело дрожало, но я всё ещё держалась. Почему? Я и сама не знала. Просто держалась.

Мужчина поднёс планшет и начал диктовать какие‑то слова и цифры, которые не имели для меня смысла: уровень лейкоцитов, напряжение мышц, ЧСС – сто шестьдесят восемь, уровень воспалительных маркеров повышен, температура – тридцать восемь и девять…

Я слушала их как сквозь вату. Даже не столько слушала, сколько ощущала вибрации голосов в воздухе.

Они провели ещё бесконечно долгие минуты, проверяя, как работает их эксперимент над моим телом. Записывали показатели. Сверяли с эталонами. Обменивались короткими репликами. Ничего не говорили мне, даже не называли по имени. Лишь сдержанно переговаривались между собой. Как о пробирке. Как о том, что можно заменить, если треснет, или выбросить, если не даст нужного результата.

Наконец, один из них что‑то коротко бросил, и начался обратный процесс: провода сняли, ремни отстегнули, руки освободили. Я не пошевелилась. Не потому что не могла, а потому что не верила, что это конец.

Когда они отступили, я осталась сидеть, глядя в пустоту перед собой. Руки, освобождённые от ремней, бессильно лежали на подлокотниках. Пальцы слегка подрагивали, словно всё ещё помнили давление кожи и металла, стискивающее запястья до онемения, до исчезновения пульса.