– Ты не перестал бояться, – наконец сказал Тео, глядя куда‑то в сторону. – Ты просто… научился жить с этим страхом. Держал его рядом все эти годы. Лишь для того, чтобы защитить всех этих людей. И знаешь, что самое поганое? – он повернул голову к Маркусу и посмотрел прямо в глаза. – Это не делает тебя слабее, брат. Это делает тебя человеком. А ты, мать твою, так долго притворялся, что ты – просто чёртова хладнокровная машина, что забыл, каково это – чувствовать. По-настоящему чувствовать.

Маркус хмыкнул и потянулся за очередной сигаретой, но остановился на полпути. Пальцы замерли над пачкой, а потом медленно сжались в кулак. Он не хотел слышать этого. Не хотел, чтобы Тео копался в его душе, как в старом ящике с инструментами. Но Тео, как всегда, не умел вовремя заткнуться.

– Мэди… Она не просто ребёнок, Маркус, – продолжил он, игнорируя тяжёлый взгляд друга. – Она – женщина, которую ты любишь. Она – как ты: такая же упрямая, такая же… сломанная, но всё ещё живая. И ты это увидел.

Он сделал паузу, вдохнул, выдохнул.

– Не потому что она дочь какого-то военного. И не потому, что она стала мишенью и ми́ссией корпорации из-за отца. А потому что она напомнила тебе, что этот мир ещё не совсем мёртв. Что в нём ещё есть, ради чего сто́ит драться. Что где-то под всей этой кровью, болью и смертью всё ещё существует жизнь. Настоящая. Та, за которую можно умереть и не пожалеть. И сейчас…

Тео запнулся, подбирая слова.

– Сейчас ты сидишь тут, заливаешь себя этим дерьмом и куришь, будто это поможет. Но оно не поможет. Ты знаешь это лучше меня. Знаешь, что это только убивает тебя медленнее. Растягивает агонию, но не решает ничего.

Маркус медленно поднял голову. Его глаза были тёмными, как вечернее небо перед бурей.

– И что ты предлагаешь, Тео? – низким, почти рычащим голосом спросил он. – Собрать всех, кто может держать оружие, и ломануться на Эпсилон? Вломиться в бункер Дакстона без плана, без разведки, без единого шанса? Или, может, ты хочешь, чтобы я сел за этот грёбаный стол и начал писать стихи о том, как мне хреново?

Он вновь горько усмехнулся.

– Я не знаю, где они. Я не знаю, живы ли они. Я не знаю, как их найти. И это… Это разрывает меня на части.

Тео выдержал этот взгляд, этот голос и эти слова. Он не вздрогнул, не ушёл в сторону. Просто сидел и смотрел прямо на Маркуса, как будто его глаза были зеркалом, в котором тот впервые мог увидеть себя настоящего: не командира, не лидера, не хладнокровную машину, которой он притворялся все эти годы, а мужчину, которого сейчас выжигала собственная беспомощность перед обстоятельствами.

– Я не прошу тебя писать стихи, – спокойно сказал Тео. – И уж точно не предлагаю устроить героическую мясорубку. Ты не идиот, Маркус. И я тоже. Мы оба знаем, что если полезем туда сейчас, наобум, то не только не спасём их, но и положим ещё десятки, если не сотни тел в гроб. Наших.

Он поставил стакан на край тумбы – стекло глухо ударилось о дерево.

– Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты, чёрт побери. Потому что ты не просто бездушный мужик с сигаретой и стаканом какой‑то херни. Ты тот, кто вытащил нас с Эпсилона. Кто спас тысячи жизней на Тэте и держал её на плаву все эти годы. Кто собрал по кускам всё, что осталось от нас, и сделал из этого нечто сто́ящее.

Тео говорил спокойно, без пафоса, без лишнего нажима и без привычных для него шуток, но каждое слово било точно – как пуля в цель. Он смотрел в лицо Маркусу и видел в нём не только выжженную боль, но и силу, которую тот сам в себе всегда признавал.

– Ты всегда был той самой чёртовой скалой, на которой мы строили всё это. И я видел, да боже… все видели, как ты держался, даже когда разваливался весь мир вокруг. Но сейчас…

Тео тяжело выдохнул, опустил взгляд на стакан в руке, а потом снова посмотрел на Маркуса.

– Сейчас ты должен держать в руках не нас, а себя. Потому что если ты треснешь – всё остальное тоже пойдёт по швам. И ты это знаешь. Лучше всех знаешь.

Маркус молча провёл ладонью по затылку, а затем по лицу – грубо, с нажимом, будто пытался стереть не пот, а саму усталость, въевшуюся в кости. Его глаза всё ещё были тяжёлыми, полными той боли, что не давала дышать, но где‑то в глубине появилось нечто другое. Тот самый стальной отблеск, с которым он когда‑то пришёл на руины Тэты, волоча за собой раненых.

Он медленно поднялся. Внутри всё ещё болело, но теперь боль перестала быть жалостью к себе. Она стала топливом – яростью, решимостью, желанием разорвать на части всех, кто посмел прикоснуться к ней.

Он подошёл к тумбе, взял сигарету, посмотрел на неё и, не зажигая, просто сжал между пальцами. Потом – с едва слышным хрустом – переломил пополам и бросил в пепельницу.

У него никогда не было права быть другим. Быть слабым. Он не мог позволить себе сломаться. С самого детства, как только он и Грета оказались на Эпсилоне – одни, без родителей, без защиты, – он понял, что должен быть сильным: тем самым старшим братом, который защитит свою сестру; тем самым взрослым мужчиной, который принимает осознанные решения не только за свою жизнь, но и за жизни других людей. Близких ему людей. Тех, кто верил в него, шёл за ним и надеялся, что он их не подведёт.

Маркус выпрямился, глядя куда‑то наверх, сквозь бетон. Туда, где, возможно, в этот самый момент Мэди боролась за дыхание, за жизнь и за саму себя. И если она держится, если она всё ещё борется, то он, мать его, будет крепче стали. Таким, каким должен быть.

Он подошёл к шкафу и достал футболку. В этот же момент в кармане Тео зашипела рация.

– Тео? – раздался голос Греты.

Он тут же достал устройство и зажал кнопку.

– Да, Грета, я здесь.

– Маркус рядом?

Тео посмотрел на Маркуса, который уже застыл, глядя на рацию.

– Что случилось? – настороженно спросил Тео.

Рация вновь громко зашипела, но Грета молчала, словно боялась что‑то произнести.

– Поднимитесь в центр связи, – наконец сказала она.

Шипение. Тишина.

Маркус стоял на месте. Он даже не успел натянуть футболку. Лишь скомкал её в руках, сжал так сильно, что костяшки побелели. Потом быстро расправил и надел через голову.

Он бросил короткий, как команда, взгляд на Тео.

– Пошли.

Тот только кивнул, уже на автомате двигаясь к двери. Аппа тут же поднялся, встряхнулся и, не отставая ни на шаг, быстро зашагал следом. Пёс чувствовал напряжение. Оно исходило от Маркуса волнами, заполняло собой всё пространство вокруг.

Коридор за пределами комнаты был, как всегда, пуст. Бункер на глубине двадцать шестого уровня редко оживал, но сейчас он будто замер специально – в ожидании.

Они шли быстро и молча. Маркус не стал спрашивать, что именно Грета не могла сказать по рации. Он знал её. Знал, как она работает. Если бы это было что‑то обычное, то она не стала бы просить их прийти. Не стала бы молчать так долго перед тем, как ответить.

На двадцать пятом уровне лифт открылся будто нехотя. Выйдя в коридор, они оба обогнули расплывшийся кровавый след – тот самый, где лежал Эрик с простреленной головой. Его, как и других убитых Амелией и Тессой, держали в морге. На следующий день их ждало только одно – кремация.

Если за других у Маркуса болело сердце, то вот за Эрика… Нет. Только стылый, глухой холод под рёбрами. Так бывает, когда человек ещё при жизни вычёркивает сам себя из списка живых. Когда предательство становится не актом слабости, а сознательным выбором. Эрик знал, что делал. Знал, кого предавал. Возможно, догадывался о последствиях. Но всё равно сделал это.

Маркус и Тео шагали вперёд, не сбавляя темпа. Их ботинки гулко отбивали шаг за шагом по металлу, будто отсчитывали секунды до чего‑то важного. До момента, который изменит всё. Аппа шёл по пятам, почти бесшумно, и даже Тео не проронил ни слова. Он просто держался рядом, готовый поддержать, если Маркус сорвётся.

Дверь в центр связи была приоткрыта. Свет от сотен мониторов бледно выливался в коридор и ложился на пол холодными полосами.

Маркус первым вошёл внутрь. Его глаза сразу адаптировались к мягкому голубому свечению экранов, но даже яркость технологий не могла стереть с памяти следы недавнего кошмара, который пронёсся по этому уровню, как лезвие по горлу.

На стенах виднелись ещё не до конца очищенные пятна от брызг крови. Дальше – четыре отполированные лужи, уже почти убранные, но всё ещё видные; тонкая тёмная полоса вдоль одной из стен, будто кто‑то пытался ползти, цепляясь за каждый дюйм пола и своей угасающей жизни.

Запах металла, перемешанный с кровью и чистящими средствами, всё ещё висел в воздухе, въедаясь в ноздри. Здесь всё пахло смертью и предательством. И этот запах не выветрится никогда. Он останется напоминанием о том, что здесь произошло.

Грета стояла у главного терминала, скрестив руки на груди, но по её лицу было видно: за этой позой скрывался не контроль, а сдержанная ярость. Под её глазами, как и у многих, залегли синие круги от бессонных часов. Волосы были собраны в высокий тугой хвост, губы обветрены от привычки стискивать их, когда злость внутри неё начинала закипать.

Она старательно не смотрела на пятно, что сейчас оттирал один из уборщиков. Та самая лужа крови, где нашли едва живого Айкера с простреленным лёгким. Ему повезло, что он выжил. Что смог подняться, чтобы связаться с Маркусом, прежде чем потерять сознание.

До того как упасть, Айкер частично успел рассказать о том, что произошло: о том, что Амелия и Тесса забрали Мэди и Лео; о том, что Тесса выстрелила; о том, как пуля сначала попала в Мэди, пробила её тело насквозь и лишь потом – в него.

Увидев Маркуса и Тео, Грета коротко кивнула.

– Мне удалось восстановить несколько удалённых Тессой записей, – проговорила она, быстро нажав пару клавиш. – Вот эта – камера в лифте. Восстановление частичное, но суть… ясна.

Один из мониторов ожил. На нём – зернистое цветное изображение. В кадре – один из лифтов. Мэди вошла в него вместе с Эриком на четырнадцатом уровне.

Маркус замер, даже не приблизившись к экрану. Его руки медленно опустились вдоль тела, в одно мгновение став слишком тяжёлыми. Тео, стоя сбоку, бросил взгляд на него, но ничего не сказал – не посмел. Всё их внимание было приковано к монитору.

Изображение дрожало. На экране – Мэди. Повернувшись к дверям, она стояла посреди кабины, всё ещё близко к Эрику, который вёл себя странно: переминался с ноги на ногу, не смотрел на неё, сжимал в руке пропуск, которого у него не должно было быть. Затем – его жест, движение руки к панели, нажатие кнопки двадцать пятого уровня.

Маркус сделал шаг ближе. Глаза не отрывались от экрана.

Спустя время Мэди обернулась к панели и, нахмурившись, что‑то сказала. У Греты не получилось восстановить звук, но по мимике Мэди всё и так было ясно: она была удивлена, а потом – встревожена. Её брови сошлись, а губы сжались.

Затем Эрик… он сделал шаг к ней. Слишком резко. Схватил за затылок и поцеловал – бурно, грубо, против её воли.

Маркус резко вдохнул. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели, а челюсти стиснулись до скрипа зубов.

Он смотрел, как Мэди пыталась вырваться. Видел, как она дёргалась, пыталась оттолкнуть Эрика. Видел, как её руки упирались ему в грудь, пытаясь создать расстояние. И вот – короткий всплеск: движение его руки вниз, затем металлический отблеск. Он достал пистолет и направил ей в живот.

– Сука, – процедил Тео сквозь зубы. Он даже не осознал, что сказал это вслух.

Дальше было хуже. Она смогла ударить его, но ему было почти всё равно. Он только отшатнулся, а потом снова навёл на неё оружие. Они о чём‑то говорили. Лицо Мэди было искажено страхом, но она не плакала. Она держалась. Говорила. Требовала. В глазах была та самая безрассудная отвага, которую Маркус разглядел в ней ещё с первых дней – отвага, смешанная с яростью и желанием бороться до конца.

Когда двери лифта открылись, Эрик поднял пистолет к её голове. Приставил ствол прямо ко лбу. Маркус сделал ещё шаг вперёд, будто инстинкт приказал ему войти в этот прокля́тый кадр и остановить это: защитить её, убить его. Но было поздно.

Экран погас.