Это была не только её нежная красота, скрытая слоем грязи, пота и крови. Нет. Что‑то другое. Она была не просто настороженной или смелой для того, кто вырос на руинах и чудом выжил, сбежав от ублюдков с Эпсилона. Она стояла там, в ангаре, пытаясь скрыться от его пронзительного взгляда, прижимала к себе Лео, закрывая его собой от всех этих чужих людей. И уже тогда была бойцом – выжившей, что готова была сражаться не только за себя, но и за своего особенного брата, который смотрел на Маркуса так, будто уже знал больше, чем все они вместе взятые.

А потом – правда. О её семье. Об отце, чьё имя стало синонимом предательства. О дяде, вместе с которым она попала на Тэту. О том, что они – мишень. Не просто беглецы, а те, кого корпорация TEROS и сам Дакстон хотели видеть мёртвыми.

Приказ президента США Алана Мороса, отданный ещё за полгода до катастрофы, был чётким: уничтожить семью Миллер. Всех. Без исключений. Сэма Миллера – за предательство. Его жену и брата – за соучастие. Детей – просто потому что они были его кровью. Но они сбежали. И приказ так и остался неисполненным.

Маркус тогда понял, что не позволит корпорации добраться до них. Не из-за какой-то высокой морали – он давно забыл, что это такое. Не из-за чувства справедливости или долга перед невинными. А потому что Мэди… Она была не просто именем в списке. Не просто очередной мишенью, которую нужно было вычеркнуть. Она была живой. Слишком живой для этого мира, где всё давно прогнило.

Он долго себе не признавался. Долго делал вид, что это просто его долг – защищать. Ответственность, которую он нёс за каждого человека на Тэте. Жалость, в конце концов. Он повторял себе, что она – просто девчонка, малолетка, одна из многих, и её судьба не должна его волновать больше, чем судьба остальных.

Но каждый раз, когда она появлялась рядом, его будто било током. Её голос пробивал его броню – ту толстую, холодную оболочку. Её смех, редкий и неожиданный в этом мире, где было мало поводов для радости, заставлял его чувствовать себя человеком, а не машиной для убийств и выживания.

А тот момент, когда она попросилась в отряд… Чёрт. Он до сих пор не мог это забыть.

Маленькая, но непреклонная, в грязном рабочем костюме, с таким же чумазым лицом и руками. С взъерошенными волосами, собранными в нелепый пучок, из которого выбивались непослушные пряди. С этими зелёными глазами, которые смотрели на него с такой решимостью, что он чуть не задохнулся.

Она сказала, что не может сидеть на месте и копаться в земле. И в тот момент она была… совершенством. Не просто упрямой и маленькой занозой в заднице, которую невозможно было достать, а чем‑то бо́льшим. Чем‑то, что он не мог объяснить сам себе.

Тогда Маркус впервые почувствовал, как она забирается ему под кожу. Цепляется когтями за чёрствое сердце, которое, как он думал, давно умерло. Он позволил ей попробовать. Против здравого смысла, против правил, против своих же собственных устоев. Просто позволил, чёрт возьми.

И каждый день после этого она меняла его.

Её смелость, её отвага, её прокля́тая привычка лезть туда, где опасно, и делать всё наперекор – всё это заставляло его сердце биться чаще. Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в толпе – в столовой или на собраниях перед вылазками. Что злится, когда она необдуманно рискует собой: идёт первой туда, где нужно было идти последней, не слушает приказов и делает по‑своему.

Что улыбается, когда она, вся в грязи и поту, улыбалась ему так, будто он был не самым грозным и холодным человеком на Тэте, а просто парнем. Человеком. Кем‑то, кто мог быть не только командиром, но и чем‑то бо́льшим.

Он влюбился. Не сразу. Не с первого взгляда, как в глупых историях, которых он никогда не читал. Это было медленно, как яд, что просачивается в кровь. Он понял это, когда едва не потерял её после той бойни с пульсарами. Когда держал её тело в своих руках и молился – богам, в которых не верил, вселенной, которая давно перестала слушать. Молился, чтобы она не оставила его. Чтобы её сердце продолжало биться. Чтобы она дышала. Просто дышала.

Когда он сел в вертолёт, цепляясь за неё, как за последний оплот жизни, он уже знал: если она умрёт – умрёт что‑то и в нём.

Когда Купер сказал, что она жива, но не приходит в себя, Маркус сломал что‑то в кабинете. Он не помнил, что именно. Просто услышал звон и треск, почувствовал боль в костяшках, а потом оказался на полу с окровавленными руками и пустотой в груди, которая разрасталась с каждой секундой.

Тогда он впервые за долгое время позволил себе быть слабым. Не перед ней и не перед кем-то ещё, а перед самим собой. Он сидел на холодном полу среди осколков и крови, и понимал, что больше не может притворяться. Не может делать вид, что она для него – просто ещё одна жизнь под его защитой.

Она была всем.

Маркус потёр лицо ладонью, оставляя на щеке серую полоску от пепла. Какой идиот. Он, блядь, командир. Должен держать себя в руках. Должен думать о том, как найти и спасти Мэди и Лео. Должен планировать, анализировать, действовать. Думать о бункере, о людях, о распределении патрулей. Но не сидеть в собственной норе, как побитый пёс, и вспоминать, как её руки дрожали, когда она пыталась подняться в первый раз после комы.

Он не знал, что было хуже: то, как она хрипела, не в силах сказать ни слова… или то, как несмотря на это, она пыталась улыбнуться, когда впервые увидела его, после того, как очнулась. Эта улыбка – слабая, кривая, болезненная, но настоящая. Она смотрела на него так, будто он был единственным, кто имел значение в тот момент. И это сломало его окончательно.

В то же время он старался не вспоминать о Ва́лери – снова, снова и снова. Пытался не сравнивать, не проводить параллели, не думать о том, что история повторяется. Что он снова любит, снова привязывается, снова делает себя уязвимым. И снова теряет.

Маркус закрыл глаза. Попытался не вспоминать, но память не слушалась. Она возвращала его туда – в тот прокля́тый день пять лет назад, когда он держал её тело и не мог ничего сделать. Когда кровь текла сквозь пальцы, а её глаза медленно гасли. Когда она шептала что‑то, чего он не расслышал. И больше никогда не услышит.

Он поклялся себе тогда, что больше никогда не позволит себе любить. Что закроется. Что построит стену такой высоты, что никто не сможет через неё перелезть.

Но Мэди перелезла – без усилий, без борьбы. Просто была собой. И этого оказалось достаточно.

И именно в этот момент раздался стук в дверь – два раза, коротко и неровно. Без ожидания разрешения, щелчок и она открылась.

На пороге стоял Тео. Усталый, взъерошенный, с залёгшими под глазами синяками – тёмными, глубокими, такими, что казалось, он не спал несколько суток подряд. Рядом с ним замер Аппа, который тут же проскользнул внутрь и подошёл к кровати, ткнувшись холодным носом в руку Маркуса, что с силой сжимала пустой стакан.

– Надеюсь, ты не голый, – бросил Тео с привычной полуулыбкой, которая не доходила до глаз.

Маркус скосил на него взгляд из‑под бровей. Только сигарета едва качнулась между губами, оставляя в воздухе след серого, едкого дыма. Он не ответил сразу – просто смотрел, оценивал и пытался понять, зачем Тео пришёл и сколько времени у него есть, чтобы выгнать его отсюда.

– Как видишь, – хрипло отозвался он наконец и перевёл взгляд на Аппу, чья морда теперь лежала на его колене. Пёс дышал медленно и тяжело, будто чувствовал каждую царапину в душе Маркуса, каждую рану, которую нельзя было увидеть, только почувствовать.

Тео шагнул внутрь, захлопнув за собой дверь. Щелчок замка отозвался в тишине как выстрел.

– Здесь так воняет, что у меня уже начали слезиться глаза, – сказал он, оглядывая комнату: пепельницу, заваленную окурками; пустые стаканы; бутылку на тумбе; дым, висящий в воздухе плотной завесой. – Ты что, пытаешься задымить самого себя до смерти? Или просто решил сэкономить на кремации?

– Не твоё дело, – буркнул Маркус, выдохнув очередное облако дыма и уронив голову обратно на подушку. – Если ты пришёл поныть, то делай это в другом месте. Если хочешь бухнуть – пей.

Он бросил слабый жест в сторону открытой бутылки и закрыл глаза.

Тео подошёл к тумбе, взял бутылку «Старого Кроу» и покрутил в руке.

– Кто бы знал, что ты спустя пять лет снова будешь курить и пить эту дрянь, – он глянул на этикетку и скривился. – Это же топливо, а не алкоголь. Ты серьёзно?

– Оно работает, – отозвался Маркус, не открывая глаз. – Это всё, чего мне сейчас хочется.

Тео хмыкнул и всё же налил себе в пустой стакан этой дряни – на пару пальцев, не больше. Отхлебнул и скривился, как будто проглотил ржавый гвоздь.

– Слово «работает» тут сильно переоценено, – прохрипел он, откашлявшись. – Это сжигает всё внутри. Как будто ты глотаешь собственное отчаяние в жидкой форме.

– Значит, идеально под ситуацию, – устало сказал Маркус.

Тео не ответил. Просто стоял, держа стакан в руке и глядя на друга: на его закрытые глаза, на напряжённые скулы, на пальцы, сжимающие сигарету так сильно, что она почти сломалась. Он видел Маркуса в разных состояниях: видел его злым, холодным, беспощадным. Но таким – сломленным и опустошённым – он видел его только один раз. Пять лет назад.

Аппа переместился ближе, улёгся вдоль кровати, уткнувшись носом в ботинок Маркуса. Пёс тихо вздохнул, закрыл глаза. Его присутствие было единственным, что не давило.

Тео сел в кресло, закинул одну ногу на другую и уставился на сигарету в руке Маркуса.

– Я думал, ты бросил курить после того, как отпустил… Валери, – тихо сказал он.

Маркус прищурился, смотря в потолок.

– После её смерти я клялся, что никогда больше не полюблю, чтобы не позволить этой… долбанной дряни вновь вырвать кусок из моей души.

Он скривился при упоминании Амелии. Её имя жгло язык и оставляло привкус желчи во рту.

Тео молчал. Только тихо постукивал пальцем по стеклу, считая удары – за каждый год, за каждую потерю, за каждую клятву, которую Маркус дал себе и нарушил.

Маркус докурил до фильтра, затушил сигарету в пепельницу с такой силой, что окурок сломался пополам, и наконец сел на край кровати, вглядываясь в уставшие глаза друга.

– Знаешь, что самое дерьмовое, Тео? – спросил он сухим, будто выжженным изнутри голосом. – Я даже не заметил, когда нарушил это обещание. Всё началось с её взглядов. Потом – с глупых, по‑детски наивных вопросов, с её улыбки… С того, как она умела быть невыносимой.

Он замолчал, провёл рукой по лицу, потёр глаза, будто пытался стереть образы, которые не давали покоя.

– Прокля́тое упрямство и бесконечные попытки доказать всем, что она не ребёнок, которого нужно беречь. Но, по правде говоря, она была именно такой – одной из тех детей, которых я поклялся защищать от этой системы, от корпорации, от всего этого мира.

Он усмехнулся. Коротко и без веселья.

– А потом я просто… перестал бояться. Или начал бояться по‑другому. Я не знаю.

Маркус замолчал, уставившись в пустоту перед собой, словно там, в тусклом свете лампы, висели обрывки его воспоминаний: лица, голоса, моменты, которые он пытался забыть, но которые возвращались снова и снова.

Тео не торопил. Он знал, что такие паузы – это не просто тишина, а момент, когда его друг собирал себя по кусочкам, чтобы не развалиться окончательно. Аппа, лёжа у ног Маркуса, издал тихий скулёж, будто тоже чувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее с каждым вдохом.

Тео откинулся в кресле, сделал ещё один глоток мерзкого пойла и поморщился. Он смотрел на Маркуса – на его сгорбленные плечи, на шрамы, которые проступали через множество татуировок на коже, как карта всех его битв, на руки, которые убивали, защищали, держали тех, кого он любил, и на глаза, в которых тлела смесь ярости и отчаяния.

Таким Маркуса он видел после того, как тот потерял Валери. Тогда тоже была боль, была пустота, желание уничтожить всё вокруг, лишь бы не чувствовать этого разрывающего изнутри жара. Но сейчас… сейчас было что‑то ещё. Как будто Маркус не просто потерял кого‑то, а потерял часть самого себя, без которой не знал даже, как дышать.