— У меня есть армия Фэнмин, — продолжил он, отчеканивая каждое слово. — У меня есть беременная жена, чей отец не станет рубить сук, на котором сидит его дочь и будущий внук или внучка. У меня есть деньги, чтобы заплатить этим войскам и подкупить нужных людей. А что есть у вас, Ваше величество?

Он позволил вопросу повиснуть в воздухе. Он видел, как в ее глазах бушевала буря. Она была как тигр, но старый и больной, чьи когти уже затупились, а клыки выпали.

— За мной… — она внезапно сдала, стал говорить хрипло и старо. — За мной титул. И великое семейство. Наша кровь правила этой империей веками. Чиновники...

— Титул без силы — просто красивый звук, — парировал Мэнцзы, но смягчил тон, давая ей возможность отступить с достоинством. — А семейство… семейства бывают разными. Одни — опора, другие — балласт. Чиновники подобны росткам риса в поле, склоняются под сильным ветром.

Джан Айчжу отвернулась и, пошатываясь, подошла к своему трону, но не села в него, а лишь оперлась на резную ручку, словно ища поддержки. Он видел, что она не хотела, не желала говорить, сама удивлялась, что разбудила в низменном слуге бушующего дракона, но... покорилась:

— Ты… ты мне нужен, Шэнь Мэнцзы, — произнесла она, и эти слова, видимо, дались ей дорогой ценой. Она смотрела в пространство перед собой. — Без тебя… твоей армии… эти стены рухнут.

Он молчал, давая ей выговориться, наслаждаясь ее капитуляцией.

— Если… если ты разберешься с этими проблемами… — она обернулась к нему, и в ее взгляде уже не было прежней мощи, лишь расчет старой, уставшей женщины. — Если ты вернешь Юнлуна… я поддержу твои притязания. Я уговорю своих верных чиновников. Мы… мы породним твоего ребенка, когда он или она родится, с Юнлуном. Ты ведь уверен, что будет девочка. По глазам вижу, что ты уверен. Скрепим союз двух кровей. А когда меня не станет… — она сделала паузу, и Мэнцзы увидел в ее глазах тень былого величия, — …я сообщу всем, чтобы регентом при императоре стал ты. Я обеспечу это.

Мэнцзы склонил голову в почтительном, но не подобострастном поклоне. Внутри все пело. Это была победа. Пока что на словах, но он заставит эти слова стать реальностью.

— Ваше Величество оказывает мне великую честь, — произнес он с подобранной идеально интонацией — благодарной, но не рабской. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть императора и защитить империю Цянь от внутренних и внешних угроз. Вы можете положиться на меня.

"Шиш тебе, старая карга, а не регентство, — пронеслось в его голове, пока он говорил сладкие слова. — Ты будешь следующей, кого "не станет". А править буду я. Один".

— Хорошо, — Джан Айчжу тяжело вздохнула и, наконец, опустилась на трон, словно все силы покинули ее. — Иди. И не подведи меня.

Едва слова договора прозвучали в воздухе, как тяжелая дверь покоев вдовствующей императрицы бесшумно отворилась, впуская новую фигуру. В проеме возник Цзянь Цзе, шаман, к которому в последнее время так прикипела душой Джан Айчжу. Он вошел без стука, без предупреждения, и сама императрица не выразила ни малейшего удивления, лишь кивнула ему, давая понять, что его присутствие уместно.

Мэнцзы впервые видел его так близко. Цзянь Цзе был худощав, его лицо имело землистый оттенок, а глаза, темные и неподвижные, казалось, смотрели не на человека, а сквозь него, в какую-то иную, нездоровую реальность. Его одеяние из грубой темной ткани и висящие на поясе мешочки с сушеными травами и костями резко контрастировали с шелковой роскошью покоев. От него веяло запахом полыни, тлеющих кореньев и чего-то древнего, пыльного, что заставляло кожу Мэнцзы покрываться мурашками.

— Ваше Величество, — голос шамана был шелестящим, тихим, словно сухие листья, перекатываемые ветром по камню. Он склонил голову, но в его поклоне не было и тени подобострастия, лишь холодная уверенность жреца, знающего свою силу. — Я слышал голоса. Ветер принес тревожные вести. Птенец улетел из гнезда.

Джан Айчжу вздохнула, снова поникнув. Казалось, появление шамана вернуло ей часть ее надменности, но теперь это была надменность отчаяния, ищущего опору в темных силах.

— Ты все знаешь, господин Цзянь. Наша ситуация отчаянна.

— Ни одна ситуация не является отчаянной для тех, кто умеет слушать шепот духов, — парировал шаман. Его взгляд скользнул по Мэнцзы, оценивающе, задерживаясь на лице чуть дольше, чем было приятно. — Пока истинный сын Неба не вернулся в свое гнездо, в нем может сидеть другой птенец.

Мэнцзы нахмурился, не понимая.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, мой господин, что трон не должен пустовать даже в мыслях подданных, — Цзянь Цзе повернулся к нему полностью, и его темные зрачки, казалось, расширились, поглощая свет. — Пока мы ищем беглеца, на престоле должен сидеть император. Вернее, то, что будут считать императором.

В голове Мэнцзы, только что строившей грандиозные планы законного регентства, мелькнула кощунственная, чудовищная догадка.

— Вы предлагаете… подмену? — выдохнул он.

— Я предлагаю временное решение, — поправил его шаман, и на его тонких губах дрогнуло подобие улыбки. — Найдем мальчишку. Подходящего возраста. Бродягу, сироту… тех, о чьей жизни никто не вспомнит. Мои искусства… — он медленно провел рукой по воздуху, и Мэнцзы почудилось, что за пальцами тянется едва видимый марево, — …могут изменить его облик. Не навсегда. Иллюзия потребует подпитки. Но для редких появлений перед толпой, для того, чтобы успокоить глупых чиновников, этого будет достаточно. Кто-то может и не поверить, но это лучше, чем заявлять, что наследник бесследно исчез.

Мэнцзы с ужасом и восхищением смотрел на шамана. Это было безумием. Грехом, за которые боги покарают сторицей. Но какой демонически гениальный ход! Пока все будут искать Юнлуна, он будет сидеть на троне, под их самым носом.

— Но… его будут видеть, с ним будут общаться… — попытался возразить он, чувствуя, как его собственные амбиции начинают жадно облизываться на эту идею.

— Его будут видеть мало, — тут же парировал Цзянь Цзе. — И общаться с ним еще меньше. Мы объявим, что юный император тяжело болен. Что та ведьма, Шэнь Улан, заразила его страшной, изнурительной хворой перед своим побегом. Болезнь будет его щитом. Его покои будут наглухо закрыты для всех, кроме лекарей… и меня. Пожалуй, вам придется назначить меня главным лекарем, чтобы у досужих сплетников не возникало вопросов.

Шэнь Мэнцзы не удивился подобной просьбе. Все, кто входил в ближние покои Запретного города, теряли человеческий облик и искали возвышения. На его памяти только двое отринули эту алчную истому. Яо Веймин, которого с рождения растил и муштровал строгий генерал, и Шэнь Улан, которая не поддавалась никаким смыслам. Сбежала же, хотя он предлагал ей прощение. Потом могло наступить и величие.

Шаман снова повернулся к Джан Айчжу, и его голос стал убедительным, как стук ритуального барабана.

— Вопрос престолонаследия должен быть закрыт, Ваше Величество. Народ и армия должны видеть символ. Пусть даже этот символ — тень. А когда мы найдем настоящего императора… — он многозначительно посмотрел на Мэнцзы, — …вопрос его женитьбы и будущего наследника нужно будет решить быстро. Очень быстро.

Джан Айчжу, которая слушала, затаив дыхание, медленно кивнула. В ее глазах горел странный огонек: смесь страха и надежды.

— Это… рискованно, — произнесла она. — Но иного выхода я не вижу. — Ее взгляд устремился на Мэнцзы.— Ты вновь поклянешься в верности мне, Шэнь Мэнцзы. Тебе нельзя отказаться от меня. Без моего имени, без моего титула, который освящает эту авантюру, тебя сожрут. Твои генералы, твои же чиновники, твой тесть… они учуют слабину, как гончие псы, и разорвут тебя. Ты нуждаешься во мне, как я нуждаюсь в тебе. Мы — две половинки печати. По отдельности мы бесполезны.

Она снова давила на него, пытаясь вернуть себе утерянные позиции.

Глава клана Шэнь смотрел на старую императрицу и видел не грозную повелительницу, а испуганную старуху, цепляющуюся за призраки своей былой власти и за темные силы шамана, чтобы удержаться на плаву.

Внутри него все ликовало. Да, он сам признавал, что это был риск, сравнимый с прыжком в пропасть. Но на дне этой пропасти лежал трон всей Цянь. Они сами принесли ему временное решение. Он будет искать Юнлуна, а они представят его замену.

Он склонил голову перед Джан Айчжу, изображая покорность, которую уже не чувствовал.

— Ваше Величество, ваша мудрость безгранична. Я понимаю всю глубину своей ответственности и вашего доверия. Без вашего руководства я лишь тростник на ветру. Я согласен. Мы найдем мальчика. Мастер Цзянь совершит свое искусство. А я… я сделаю все, чтобы вернуть настоящего императора и обеспечить будущее империи.

— Хорошо, — Джан Айчжу, казалось, окончательно выдохлась. Она с надеждой посмотрела на шамана. — Господин Цзянь, приступайте. Найдите подходящего ребенка. И… сделайте то, что должно.

— Будет исполнено, — шаман склонился в почтительном, но зловещем поклоне.

Мэнцзы вышел из покоев, и его охватило странное чувство. Какая-то смесь головокружения от открывающихся перспектив и леденящего душу страха перед бездной, в которую он только что шагнул.

Глава 6. Шэнь Улан

Военный лагерь пропах потом лошадей и вечным томленым пшеном, что составляло основную пищу его жителей. Этот запах, знакомый и чуждый одновременно, навязчиво напоминал мне о тех годах, что я провела в глухой деревне, после того, как мать и я бежали из столицы. Тогда это был запах страха и выживания. Теперь он превратился в запах плена и всеобщего презрения.

Меня здесь ненавидели. Это было ощутимо, как физическая тяжесть на плечах.

Женщины, те, что делили со всеми тяготы лагерной жизни, они стирали белье в ледяной воде реки, хлопотали у котлов, ухаживали за ранеными. Все они отворачивались, когда я приближалась. Их взгляды, быстрые и колючие, как иглы дикобраза, впивались мне в спину. Они не знали точно, в чем моя вина, но слухи, пущенные Кэ Дашеном, да и другими воинами, сделали свое дело. "Предательница", "навела врагов на генерала", "демоница". Последнее прозвище звучало чаще всего, шепотом, но с такой уверенностью, будто все собственными глазами видели, как я пью кровь младенцев. "Демоница" — с этим именем я почти сроднилась.

Особенно усердствовала одна — Ли Янь, костистая женщина с вечно поджатыми губами, которую Яо Вэймин поставил присматривать за детьми лагеря. Она возомнила себя хранительницей нравственности и главной блюстительницей моего позора. Каждый раз, когда наши пути пересекались, она громко фыркала, отворачивалась и что-то бормотала своим подпевалам о "нечисти, что оскверняет честную землю своим присутствием".

Сегодняшнее утро не стало исключением. Я вышла из душной палатки, чтобы глотнуть свежего воздуха и хоть ненадолго убежать от давящих стенок.

Я шла по узкой тропинке, стараясь ни на кого не смотреть, когда мимо пронеслась стайка ребятишек. Один из них, маленький карапуз, не глядя под ноги, налетел на меня и шлепнулся на землю. Я инстинктивно протянула руку, чтобы помочь ему подняться, но тут же над нами навела тень Ли Янь.

— Не смей прикасаться к детям! — она рывком отдернула мальчишку, с ненавистью глядя на меня. — Иди своей дорогой, демоница. Нечего тут смущать честных людей.

Годы, прожитые в унижении, научили меня терпеть. Но даже у терпения есть предел. Я так устала от этой роли козла отпущения, от этих взглядов, от этой вечной вины, в которой я была не виновата.