Александр Гефтер: Секретный курьер

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Памяти погибших секретных курьеров, безвестных, как и их могилы

Пролог

Сотни людей в самых разнообразных одеяниях копошились в Кронштадтском порту у больших, груженных углем барж. Лучи октябрьского северного солнца просачивались сквозь белесую мглу к полудню еще не рассеявшегося тумана. На сотню шагов предметы подергивались дымкой и теряли свои очертания. Даже портовый гул, обычный гул от грохота и лязга железа, ссыпки угля, свиста пара, и он расплывался в воздухе, будто мягкие стены сдерживали колебания воздушных волн.

Только вой сирен нефтеналивных пароходов и турбинных миноносцев находил в себе достаточно силы, чтобы прорваться сквозь пелену молчания.

Над дальней бурой мглой повис, как символ, блестящий крест собора, ясно видимый отовсюду.

Помощник присяжного поверенного, прапорщик во время войны, близорукий, в очках в поломанной железной оправе, перевязанной почерневшей ниткой, в обсыпанном угольной пылью френче и в котелке, с трудом, открыв от усилия рот, нес на своей худой спине мешок угля. Сходня пружинила под его ногами, крупные, осколки антрацита впивались в стертые подметки обуви. Впереди него нес уголь высокий, плечистый человек в обтрепанной, когда-то черной, теперь зеленой рясе. Рыжие голенища давно не чищенных разбитых сапог показывались у него при каждом шаге из-под полы рясы. Маленький монашеский клобук четко вырисовывался на блестящей золотой копне длинных кудрявых волос. Монах из Соловков.

Семнадцатилетний кадетик, в летней гимнастерке, без шапки, со спутанными, слипшимися от пота светлыми волосами, с порозовевшей от усилий и вымазанной углем мордочкой, стараясь показать, что он мужчина и силач, почти бегом, впереди монаха спустился со сходни и бойко высыпал мешок на угольную кучу.

Матрос в шапке, с вывороченной наизнанку лентой, чтобы нельзя было прочесть названия корабля – революционная мода, наблюдал за погрузкой, сидя на высоком, поставленном стоймя ящике. Он играл не доходившими до земли ногами, обутыми в новые желтые сапоги с высокими каблуками. В особенности они ему нравились потому, что на них были выбиты фестончики и дырочки. Удовольствие от сознания обладания такой обувью делало его добрым.

– Эй, послушайте, товарищ, – крикнул он пожилому, болезненному грузчику в черном длиннополом сюртуке и офицерских брюках. – Вы можете пропустить очередь, как вам, я смотрю, чижало. Присядьте пока, это ничего. У нас на работе люди не должны измучиваться, как раньше это было принято. Вы присядьте. Раньше, бывало, у нас на кораблях людей под музыку заставляли грузить, до того издевательство доходило. У людей пот и слезы, а они себе музыку играют. Присядьте, я разрешаю, как я есть надсмотрщик.

За баржой рядом стояла еще одна, за ней еще и еще. Издали маленькие, как муравьи, люди темной струйкой текли вниз, другие – вверх по сходням.

Но только этот угол Кронштадтского порта жил и шевелился. Во всех же других его частях нависла нудная тишина безделья и сонной тоски.

Так же сонно и ненужно раскинулись стоявшие на рейде, на бочках и у стенок корабли: изящная «Аврора», герой Октябрьского переворота, стояла дальше всех, за ней, ближе к выходным Лесным Воротам, – четырехтрубная «Россия», а затем, совсем недалеко от мола, – «Память Азова». На внутреннем рейде – бригады линейных кораблей и минная дивизия.

Балтийский флот был собран на свою базу.

Из всех портов Балтийского моря сошлись корабли в место своего последнего пристанища, проделав удивительный поход через ледяные поля. Давно не крашенные, все исцарапанные, с разрезанными льдом бортами, некоторые со снятыми трубами и разобранными для долговременного ремонта машинами, они стояли на тихой, свинцовой, с редкими лазурными лагунами воде, как памятники былому, недолговременные и ненадежные.

На давно не скатываемой верхней палубе «Памяти Азова» стояли два офицера. Командир, высокий и стройный остзеец, Миллер, молодой еще человек, с кирпичным обветренным лицом, всегда улыбающийся и показывающий при этом великолепные зубы, и другой, маленький, на голову ниже Миллера, необыкновенно широкий в плечах, с крепкой, как у борцов, шеей. Это был вахтенный начальник «Памяти Азова» Келлер.

– Хочешь в Петербург сегодня? – спросил Миллер. – Смотри, кажется, в два часа пойдет ледокол, нечего тебе дожидаться парохода. Таким образом ты выгадываешь три часа времени.

– Да, хотелось бы… Послать Боброва за разрешением в судовой комитет? А?

Миллер подошел к трапу, ведущему с мостика.

– Бобров! – крикнул он необычайно зычно. Почти моментально показалась веснушчатая физиономия вестового.

– Разрешение для господина лейтенанта идти на берег по казенным надобностям и катер к правому трапу.

…Старый катер «Азова» с нечищенной медной трубой через несколько времени показался из-за кормы корабля. Матрос с крюком и без шапки стоял на носу, готовый ухватить за штаг трапа.

– Фадеев, – весело крикнул ему Миллер, – что ж ты пустую голову показываешь, а где шапка?

Видно было, что он кинул эту фразу, чтобы позабавиться. Что уж там за дисциплина теперь!

– Шапку в кубрике оставил, она больно чижолая, – ответил матрос и осклабился.

Бобров принес разрешение, и Келлер стал спускаться по трапу.

– Нэсси увидишь, кланяйся! – крикнул Миллер, перегнувшись через поручни мостика.

Катер отвалил.

Вскоре показался большой ледокол, полный народа. Оттуда слышались пьяные крики и гармошка. Фадеев с завистью глядел на эту соблазнительную картину.

– Это они собравши на единый фронт против Колчака, – сказал басом рулевой катера, – не следовало бы вам с ними идти, ваше благородие!

– Ничего, дойдем как-нибудь, – ответил Келлер и прыгнул на каменную ступеньку пристани.

Катер пошел обратно.

Вся верхняя палуба ледокола была забита народом. Были матросы с ленточками «Севастополя», «Гангута», «Авроры», «Лейтенанта Бутакова», подводных лодок и транспортов. Они сидели на своих сундучках и мешках, курили и щелкали подсолнухи. У некоторых были в руках водочные бутылки, другие закусывали. Крепкая ругань повисла в воздухе. Большой плотный матрос в шинели внакидку растягивал мехи огромной «итальянки», с хрипом отхватывая какой-то марш. Матросы с неодобрением провожали взглядами шедшего на бак Келлера. На всем ледоколе не было ни одного офицера.

«Стать бы так, чтобы не обращать на себя внимания. Может быть, и забудут о моем присутствии».

Ледокол начал беззвучно рассекать воду. Заснувшее море морщилось крупными полукруглыми складками, кривившими отражение бортов корабля. Глухо постукивала машина. Уже навстречу бежала светло-серая длинная стена мола, и открывался выход в Лесные Ворота. Брошенный кем-то окурок папиросы ударился о грудь Келлера.

«Начинается», – подумал он, и сердце забилось сильнее.

– Что же это мы, товарищи, будем смотреть, чтобы белогвардейцы из Кронштату убегали? – раздался высокий голос с надрывом. Келлер ждал продолжения. Относилось, несомненно, к нему. Пока не поддержал никто.

– Мы сейчас идем, может, свою голову сложить за свободу, – продолжал голос.

Гармошка смолкла.

– Это, товарищи, надруганье, можно сказать, над нами. Любоваться мы, значит, должны этим позором для Красного флота?

– В воду его, – отозвался кто-то, нерешительно пока. – В воду, в воду! – крикнуло несколько голосов.

Из толпы вышел небольшого роста матрос, с ленточкой «Севастополь». Бывший толковый унтер-офицер, по-видимому, как определил Келлер, с подчеркнутым хладнокровием оперся локтем о планшир.

– Вы куда едете сейчас? – спросил матрос.

– По казенной надобности, – ответил Келлер и затянулся папиросой.

– Разрешение есть?

– Есть.

– Покажите!.. – Здесь нет подписи Чрезвычайного комитета по борьбе с контрреволюцией, – сказал матрос тоном придирчивого экзаменатора.

– Скажите, я не знал, – сказал Келлер, ложно оживившись, – я полагал, что достаточно судового комитета. Впрочем, с кем имею честь говорить?

– Что там еще валандаться, – сказал какой-то матрос, по виду кочегар, – в воду иво, чего там! – и вытер себе пальцем нос.

– Позвольте, я уж сам, товарищи, – обернулся к толпе матрос с «Севастополя» с недовольным видом. – Прошу не вмешиваться в мои функции. А так, если каждый станет выступать… с кем имеете честь? Товарищ председателя Чрезвычайного комитета с вами говорит.

И он отступил на шаг, любуясь эффектом.

«Любит иностранные слова, на этом и возьму его», – подумал Келлер.

– Видите ли, товарищ, при данной концепции я никак не могу оказаться ответственным лицом. Новое распоряжение, несомненно, еще не декретизировано, иначе у нас на корабле об этом было бы известно.

Келлер выждал немного. Матрос мучительно старался распознать – была ли в ответе Келлера насмешка или он говорил серьезно.

– В воду! – воплем пронесся чей-то истерический голос. – Мы из-за его проклятого адмирала погибать будем!

– В воду, в воду! – заревела толпа.

Ледокол только что прошел Лесные Ворота. Впереди направо неподвижно застыл на воде большой буй с решеткой вокруг фонаря.

«Прыгнуть в воду самому?.. Побольше остаться под водой?.. Стрелять будут беспорядочно и не целясь… Заплыть за буй с другой стороны и ухватиться за решетку?.. Может быть, пройдут мимо. Пьяные!»

– Я полагаю, что вы как представитель молодой власти особенно должны отстаивать свой авторитет, – сказал он тихо матросу, – иначе получится нонсенс.

Матрос успокоительно мигнул: не беспокойтесь, дескать, не допущу беспорядка.

– Товарищи, – обратился он к толпе, – если самосуд, я сейчас снимаю с себя должность, потому что это непорядок, и ставлю такую альтернативу: либо соблюдение тишины, либо скидаю власть.

Толпа притихла. Высокий кочегар под обаянием великолепных слов приоткрыл рот и замолчал.

Ледокол входил в канал. По сторонам побежали высокие, поросшие травой и покрытые деревьями дамбы.

«Вот тут-то совсем хорошо в воду прыгнуть. Можно затем бежать по дамбе, спрятаться», – неслись у Келлера мысли.

– Я особенно подчеркиваю тот факт, что я еду по казенной надобности, – сказал он значительно матросу. Как-то почувствовал, что наступил психологический перелом. – Для своего корабля.

– Во всяком случае на берег вы не сойдете, – заявил матрос, чтобы не сдаться.

– Я протестую на законном основании, – ответил Келлер с подчеркнутой вежливостью, – но обещаю, что в следующий раз не премину зайти в ваш комитет. Теперь-то я не смогу оправдываться незнанием закона.

Матрос повернулся и отошел. Ему нечего было добавить.

Через несколько времени, как будто нерешительно, ударила гармонь. Потом разошлась, и полилась плясовая. Под такие звуки не хочется убивать.

«Спасен», – подумал Келлер и провел рукой по увлажнившемуся лбу.

Коленки слегка дрожали.

Показалась Английская набережная. Ледокол катился по инерции, легко преодолевая течение. Не доходя Николаевского моста, против особняка князя Кочубея, он ошвартовался. Готовили сходни, на борту толпились матросы. Борцы на фронт против Колчака. По привычке, которой не могла искоренить даже фантастическая революционная свобода, они подтягивались, перейдя с ледокола на набережную, и выстраивались в две шеренги.

Они проходили мимо Келлера, который так легко мог бы стать их минутной жертвой, совсем не замечая его. Не было сомнения, что он располагал полной свободой. Он задержался немного, чтобы узнать, кого ждут. Ожидание длилось недолго. Со стороны Благовещенской мягко и медленно подкатил большой черный лимузин. Келлеру бросилось в глаза поразительно бледное лицо сидевшего в нем человека с маленькой черной эспаньолкой и в золотом пенсне. Глаза на этом лице смотрели беспокойно и неуверенно.

Матросы вытянулись и замерли.