Келлер спокойно спустился по сходне и свернул по набережной на Николаевский мост. Сильный ветер с Невы гнал мелкие снеговые пушинки, таявшие при соприкосновении с мостовой.

На углу Кадетской линии и Николаевской набережной он сел в трамвай, переполненный людьми в солдатских шинелях. Повис вместе с другими на ступеньке площадки. Разбитый прицепной вагон дребезжал и невероятно тряс. Без конца тянулся Меншиковский дворец – кадетский корпус.

«Завтра надо многое сделать. Приготовления к бегству. А главное, это страшное прощанье. Прощанье с Ли. Скорее бы к себе, посидеть, обдумать все один на один, никем не тревожимый. Обдумать, сообразить!.. Тучков мост… Дворец Бирона… Белые ночи так хороши были. Не так давно, казалось бы! Студенческие времена. Кто-то свалился… Держись крепче!»

На углу Рыбацкой и Большого проспекта Петербургской стороны он сошел и пошел на Большую Зеленину.

Старый, знакомый путь… Когда дошел до Малого проспекта, налево, в глубине глянуло на него продырявленное снарядами здание Владимирского военного училища.

«До сих пор не заделали брешей. Какая пальба была здесь в прошлом году! Вот и мой дом!..»

Келлер вошел во двор. В надвигавшихся сумерках поблескивали штыки винтовок. Несколько красноармейцев столпились у входа в дворницкую. Проверка домовых книг!

Жена известного петербургского архитектора госпожа Дернау вышла в три часа дня из дома, где она жила с сыном и его женой, на Пермской улице, в двух шагах от Каменноостровского проспекта. Госпожа Дернау была худенькой маленькой женщиной лет семидесяти. Она была в строгом черном костюме, в токе с длинной вуалью, в руках – высокий зонтик. Она закрыла за собой тихонько парадную дверь, осторожно, как заговорщица. К счастью, никто не встретился ей на лестнице. Со счастливой и плутоватой улыбкой вышла она на улицу и засеменила быстрой, старческой походкой по Каменноостровскому, чтобы поскорее сесть в трамвай № 3 на остановке на углу Большого.

Сегодня ей повезло. На кухонном столе она нашла целую кучку денег, этих смешных новых денег, называвшихся керенками.

Прислуга принесла сдачу с рынка. Госпожа Дернау торопливо сжала в кулак целую горсть хрустящих бумажек и скрылась из дому. Наконец-то! Уже неделю ее томили в этом доме, не давая денег. А без них нечего делать. Она знала, что ее считают ненормальной, но ей это было безразлично.

После убийства матросами в Гельсингфорсе ее внука Шуры у нее началась новая интересная жизнь. Передвижение, беспрерывное передвижение из одного края города в другой. Она полюбила трамваи, дававшие ей особенно острую радость восприятий. Некоторые номера ей нравились больше других. Например, № 3, идущий к Балтийскому вокзалу. Хороши были также № 8, переходивший деревянный Тучков мост так низко над водой (не то что Троицкий мост), и № 5, шедший в порт.

Она приоткрыла кулак, зажимавший бумажки. О, как много! Теперь она сможет кататься весь день до изнеможения.

На остановке ей удалось, после легкой борьбы, занять место на площадке, у самых перил. Оттуда было прекрасно видно все. Кто-то в серой шинели без погон наступил ей на край вуали, и она терпеливо ждала, пока тот сам догадается принять ногу. А пока вуаль стягивала ей ток на затылок. Это, конечно, не было важно.

Важно то, что она могла спокойно наблюдать, как неслись торцы, сливаясь при быстром ходе вагона в непрерывную полупрозрачную ткань, как далеко внизу как бы застыли синие волны Невы, как кудрявились вокруг сумеречного раздутого купола Исаакия облака.

Город, безусловно, переменился, не было блестящей публики, это верно, но это же не обязательно. Радость от передвижения оставалась та же. У Сенной площади много народа вышло. Можно было войти и занять место внутри вагона.

В этом вагоне госпожа Дернау оставалась до шести часов вечера, затем стала ездить в № 8 из конца в конец, пока вагон не пошел в депо.

Она немного устала и дремала от времени до времени. Было 12 часов ночи, когда ее попросили выйти из вагона; она встала и пошла, корректная, вежливая, через толпу зубоскалящих по ее адресу кондукторов и вагоновожатых. Ее уже знали. Она шла наугад, как птица летит из Европы в Африку. Конечно, если бы она спросила, ей бы, наверное, указали кратчайший путь, но случилась неприятная вещь. Она совершенно забыла, где живет.

Она шла автоматически, безотчетно ориентируясь по старым и знакомым признакам, даже не доходившим до ее сознания, и шла довольно правильно, потому что через три часа все же нашла себя на Каменноостровском.

Тут силы ее оставили, и она упала без сознания. Когда она пришла в себя, то могла стать только на колени, стать на ноги не могла. В таком положении она оставалась довольно долго, поджидая случайного прохожего, который помог бы ей подняться. Через пустырь, отделявший Каменноостровский от Малого проспекта, доносился вой сдыхавшего от тоски и голода пса. Госпожа Дернау опять попробовала встать, но это ей не удалось.

В это время из темноты вырисовалась идущая ей навстречу фигура человека. Тогда она протянула руки и спокойным голосом попросила помочь ей подняться.

Видно было, что прохожий очень обрадовался встрече с ней, и быстро поднял ее.

– Благодарю вас, – сказала госпожа Дернау довольно сухо и немного пожевала губами. Она не знала, с кем имеет честь.

Прохожий, как бы догадавшись о том, что она думала, поднес руку к козырьку фуражки (он был в форме) и представился: «Лейтенант Келлер».

– Очень рада, – вежливо, но важно сказала госпожа Дернау. – У меня был внук Шура. Моряк. Вы, верно, слыхали? Его убили. Дернау. А теперь я вам буду очень обязана, если вы меня проводите до дому. Я никак не могу найти, где он. Где-то здесь, но не могу вспомнить. Если не затрудню, разумеется.

– Что вы, что вы, ради Бога, я так рад. Вы меня выручаете. У нас в доме берут заложников сейчас, я и бежал, чтобы не влипнуть, и решил проходить до утра. В восемь часов это у них кончается. Я так рад. Обопритесь на мою руку. Вот так. Теперь будем искать.

– Почему это нигде не видно городовых? – сказала госпожа Дернау. – Самое простое было бы спросить кого-нибудь из них.

– Городовых теперь нет, сударыня. Их сняла революция. Вы ведь знаете, что у нас была революция?

– Да, конечно, знаю, – равнодушно ответила она, – но почему нет городовых? Они должны быть на своих постах. Мы были у себя в имении в Ковенской губернии, когда началась революция, нас сожгли, – добавила она несколько обиженно.

Они стали обходить дома, один за другим, звоня в ворота.

Выходили заспанные дворники. Келлер указывал на госпожу Дернау и затем незаметно себе на лоб. Простой народ всегда участливо относится к умалишенным. Действительно, ни разу не случилось, чтобы хоть один дворник выразил неудовольствие, что его разбудили напрасно. Почти все заинтересовывались происшествием, многие даже старались прийти на помощь.

– Вот напротив, в номере 103, живет подобная дама, – сказал бородатый дворник, – показывает, что в таком роде и одеянии. Позвоните там.

Стоял и ждал, пока звонили в 103-м номере, пока отворили и сказали, что нет такой.

Уже два часа продолжались поиски. Оба устали и присели на крылечке какого-то двухэтажного дома.

Госпожа Дернау как воспитанная особа старалась занимать Келлера разговором. Крыльцо, на котором они сидели, приходилось как раз против Геслеровского, на котором столько домов с большими садами, отгороженными высокими, сплошными заборами.

Почти беспрерывно из одного такого сада доносился вой погибающего пса. Тот самый вой, что слышала госпожа Дернау, когда стояла на коленях.

– Удивительно унылый вой, – сказала она растянуто. – Наверное, по покойнику воет. Вообще, такой вой предвещает несчастье. А вы заметили, сколько новых домов появилось в Петербурге? Как хорошеет город. Дом Воейкова, например, – произнесла она, подумав. – Вспомнили, наконец, что фронтон может быть красочным. Но что-то творится в городе непонятное. Я не могу сообразить, в чем дело. Какое-то беспокойство. Странное освещение по ночам. Не могу сообразить. Как вы думаете, а если б я взяла абонемент на трамвайные линии номер 8, 3 и 5? Как вы думаете? – и она хитро на него посмотрела.

Яркие, режущие лучи прожектора вспыхнули в конце проспекта и медленно поползли им навстречу. С грохотом, от которого дрожали стекла, приближался блиндированный автомобиль. Он вползал на Ждановский мост подобно допотопному чудовищу безмерной силы, глупому, но неотвратимому.

– Смотрите, это еще что такое, – сказала госпожа Дернау, – будто марсианин какой-то! – и неодобрительно покачала головой.

Келлер в тоске сжал пальцами голову.

Когда автомобиль с его беспокойными лучами прошел, небо со стороны островов показалось совсем розовым. Сырой свежестью все сильней тянуло с островов, чем ближе к ним приближались. Совсем розовыми казались и далекие купы рощ.

Какой-то человек в солдатской шинели вышел из поперечной улицы. В левой руке он держал большую рыбу, хвост которой свешивался почти до земли.

– Бабушка, – крикнул он радостно, – где же вы пропадали с трех часов дня? Уже в комиссариат дано знать!

Госпожа Дернау молча улыбнулась.

– Это дворник нашего дома, – сказала она затем. – А вас, милостивый государь, я прошу зайти к нам выпить чашку чаю, – обратилась она к Келлеру, – мы все будем очень рады.

Глава I

«Он все еще стоит на своем месте, огромный доходный дом эмира Бухарского. Несмотря ни на что… Кругом – сон и призраки, но этот дом – действительность. Вернее сказать: то, что этот дом стоит на самом деле, продолжает стоять, как и раньше, служит доказательством, что сна-то этого и нет и что то, что происходит, – настоящая жизнь, безобразная, несущая разрушение, но все же жизнь. И кинематограф, «Спортинг Палас», переделанный из театра «Зона», тоже стоит на месте. Даже сделанная из бетона группа – колесница с четверкой вздыбленных коней – совершенно цела».

Келлер замедлил шаг… Группа на фронтоне «Спортинга» привлекла его внимание. Работа – так себе, но здесь что-то другое. Группа эта странным образом перебрасывалась в его воображении в будущее. Не так, как это бывает иногда, что видишь или слышишь что-либо и тебе кажется, что это уже было однажды, а совсем по-иному: это еще будет, когда-нибудь он увидит нечто подобное в другом месте, в другой стране…

«Странно, странно, но интересно… Об этом еще стоит подумать».

Да, еще одна мысль! Вещи определенно не принимают никакого участия в событиях, им ни до чего нет дела. А ведь раньше, до этого, казалось, что они связаны с человеком. Пример: на углу Ждановской набережной и Каменноостровского стоял раньше городовой. Слева и справа от него были решетки садов, прилегавших к богатым особнякам. Это фон, так сказать. Портрет, может быть, и без фона, а здесь иначе. Остался фон, а городового нет.

…В минувшем марте я видел его в последний раз. Рыжебородый красавец и великан, он лежал в штатском навзничь на холодных, покрытых снегом досках дровней. Пиджак его был расстегнут, и рубашка выдернута из брюк, так что видно было белое тело рыжего человека. В животе была красная ранка, след от восьмилинейной пули. Совсем маленькая… Он еще дышал… Ну хорошо, хорошо, будем продолжать развитие мысли. Значит, вещам, а в частности домам, решительно безразлично, что это все произошло.

Каменные будут стоять, а деревянные либо сгниют, либо пойдут на топливо.

Как этот, на углу Кронверкского и Каменноостровского. Нет его теперь. Что в нем было? Да, как же, меблированные номера! В них еще жил Коновницын и готовил покушение на графа Витте!»

В этот миг Келлер проходил уже под первой аркой дома эмира и выходил на светлый прекрасный двор. Прямо перед ним находился второй подъезд, во второй двор.

С необыкновенной ясностью он представлял себе черный ход, по которому ему предстоит подняться.