Загаженная лестница. Нет пока никакой надежды, что в скором времени ее вычистят. Он подымется до площадки третьего этажа и постучит в дверь. Откроет 14-летний Минька и, быть может, она сама – Ли. И он увидит серые глаза, в которых, как черные звездочки, светит печаль, прочно засевшая вот уже несколько месяцев. Почти с самой революции. Так дней через пять после ее начала. В первый день, когда еще не рождалось тяжелого предчувствия, что это не то, было как-то роде праздника, нечто бестелесное. Как будто изменилась сила земного притяжения. Но потом появилось ощущение беспомощности, покинутости, и скоро начался сумасшедший дом.

Келлер позвонил. Послышался стук далеких каблучков. Гувернантка или она? Но по тому, как сильно и нервно повернули ключ, он узнал, что это Ли.

Да, это была она. За несколько дней, что он не оставлял своего корабля в Кронштадте, она еще больше похудела. Появились маленькие мешочки под глазами и созвездие Креста родинок ярче выступало на похудевшей левой щеке.

Серые глаза умоляюще посмотрели на него. Они догадались и уже знали. Ничего не нужно было говорить.

Келлер опустил глаза и молчал. Затем он вздохнул и тихонько провел руками по ее мягким каштановым волосам.

Обыкновенно он говорил ей при этом: «Моя кашта-ночка», – в этот раз не решился произнести этого слова. Теперь и в этой обстановке было бы слишком ужасно. Он знал, что она боится, что он их произнесет, и молчал. Но это все же не помогло. Она поняла, почему он боится произнести их, и заплакала.

– Едешь? – произнесла она шепотом.

Келлер, не отвечая, прошел вперед. Они прошли длинным коридором. Справа была открытая дверь в ванную.

Как будто совсем недавно было свито это гнездо, правда, чужое, для ее семьи, но в нем жила она, и этого было достаточно.

Теперь он оставляет ее. Конечно, на время.

«Тебя никто не будет любить, как я». Она это ему говорила.

Может быть. Но сейчас нельзя об этом думать. По тысяче и одной причине. Нельзя размякнуть.

В большом кабинете стояла детская кроватка.

– Теперь здесь спит Катишь. У нас взяли две комнаты. Вселили бюро. Какой-то железной дороги.

Келлер, не снимая пальто, сел в кресло. Некуда было положить фуражку. Он поместил ее себе на колени. Якорь и красная звезда… фуражка Временного правительства. И сейчас же в сероватом тумане выплыл Кронштадт, унылый рейд, вросшие в воду недвижные, безвольные и поруганные корабли. И вчерашнее утро! Этот страшный переезд на ледоколе.

Ли вышла в соседнюю комнату. Келлер успел заметить, что ее щеки были мокры.

«Их покрывает пушок. Теперь он мокрый, этот пушок…»

Окно. Выходит на площадь. Последний раз она поднялась на подоконник, чтобы махнуть ему рукой, когда, оставив ее, он остановился там после свидания. Теперь когда? Что еще освежить из воспоминаний сейчас, в последний час разлуки? Дача на Приморской дороге!

Сосны на высоком песчаном бугре. Как-то он привязал к их колючим ветвям стеклянные колокольчики.

Разных тонов. Был один такой, который звонил, даже когда не было ветра. Странно это. А один звонил только в бурю. Как буревестник. Как будто колокольчик мальчика, сопровождающего католического священника, когда тот несет умирающему Святые Дары.

«Дача заколочена теперь, а колокольчики звонят. Одни… Еще! Мой кабинет, где мы встречались. Прямо от двери висит темная картина “Мария Магдалина” Прокачини. Освещена верхняя часть лица. Блестит русая прядь. Глаза, полные слез. Написана 400 лет назад. Тоже понимали слезу. Геркуло Прокачини… И в Эрмитаже есть Прокачини. Эрмитаж. Старенький лакей в чулках. Великолепно знает табакерки… Для Ли всегда праздник ходить в Эрмитаж. Полутемный зал, выходящий во двор, диванчик перед огромным охотничьим натюрмортом Снейдерса. Великолепная вещь. И белая лестница. Прямо перед ней “Графиня Дюбар-ри” Гудона. Смело!»

Открылась дверь, и вошла Ли. В ее руках большой деловой портфель. Бедненькая, как она не понимает, что все это мертвое. Дела! Суд сожжен. Сейчас рождается новое право.

Ли положила тяжелый портфель и зарыдала.

– Вот! И ты меня оставляешь одну, без помощи. Кто мне поможет разобраться во всем этом, я ничего не понимаю. – Она отчаянно зарыдала.

Что бы сделать, чтобы снять с нее эту невыносимую, безнадежную тоску, превратить ее в печаль?

Келлер далеко отбросил фуражку и опустился на колени перед креслом Ли. Он обнял ее колени и положил на них голову. И как всегда, его руки ощутили под тонкой материей скользко-упругие бедра. От теплого тела шел милый аромат. Он все сильнее сжимал ее ноги.

«Милая детка, успокойся! Моя каштаночка, моя славная Ли!» Он знал, что теперь можно и даже должно говорить эти слова. Обнимая ее, он поднимался все выше и выше и наконец охватил руками ее мокрое лицо.

– Пойми, что это не нужно, это глупости, все эти дела! Это не важно. Важно другое. Мы должны остаться живы, ты, я, твои дети! Мы должны остаться живы! Я не знаю, я не верю в будущую жизнь, но здесь, на земле, мы должны еще встречаться, не дрожа за свою жизнь. Ты понимаешь? Успокойся, умоляю тебя. Ты глупенькая, ты не понимаешь, ты женщина! – Он держал, крепко сжимая ладонями, любимое лицо. Большие серые глаза смотрели прямо в глубь сердца. Что-то подступало к его горлу.

Чтобы скрыть рыдания, он с тихим стоном приник губами к родинкам на щеке.

Ли обняла его шею, прядь волос до боли прижалась к его щеке. И в ароматном полумраке ее волос Келлер тихо, таким голосом, каким рассказывают сказки, стал говорить ей:

– Ты понимаешь, Ли, они держатся на волоске. Это временная власть. Мы все работаем. Ты понимаешь, англичане. Это мощь! Вот увидишь, через две недели максимум здесь, на Неве, будут английские миноносцы. Красный флот – ничто. Они струсят, передадутся. А англичанам нужно это, – он продолжал таинственным тоном, – ведь война! Им важно, чтобы большевики не соединились с немцами. Огромные деньги у них. Они все купят. Ты увидишь, Каштаночка! У-ви-дишь, – продолжал он, сопровождая каждый слог поцелуем в брови, в мокрые глаза, в теплые полуоткрытые губы.

– Не думай о том, что в портфеле. Брось это, Ли! Потом все уладится. Придет в норму само собой.

Но вдруг Келлер почувствовал с отчаянием, что его отталкивают. Опершись руками в его грудь, она отстранялась и странно смотрела на него.

– Ты погибнешь! – крикнула она и опять, уронив голову в безнадежные ладони, зарыдала.

Келлер заложил руки в карманы и подошел к окну. Рыдания за его спиной раздавались с прежней силой.

«Для чего и во имя чего, для чего, для чего, реальная ли вещь, что я задумал? Да, но если все будут так рассуждать… Но нет ни предчувствия гибели тех, кто захватил власть, ни предчувствия успеха. Тогда, в 1905 году, было по-иному. Тогда революция казалась театром, теперь обратное явление»…

– Ты погибнешь! – послышалось за его спиной снова, и рыдания усилились.

Келлер подошел к ней и положил ей руки на плечи, содрогающиеся от плача.

– Послушай, Ли, дорогая подружка, ну, возьми себя в руки, поразмысли хорошенько! Ну, смотри! Ты знаешь, что есть несколько человек матросов, которых пришлось посвятить. Машинисты на наших катерах. Можно ли поручиться, что они всегда будут хранить тайну? Пока им платят большие деньги, это еще может идти. Но если произойдет временная задержка? Или если один из них напьется и проболтается? Ну, скажи сама, что тогда будет? Куда бежать из Кронштадта? Надо исчезнуть сейчас, пока еще есть время. На свободе столковаться, собраться, вооружиться и ударить тогда на них со стороны. Мы будем не одни. Идет огромный экспедиционный корпус на Север. Думаешь, трудно будет справиться с этой швалью? Кто у них есть? Матросы, это главное, а потом латыши и китайцы. Китайцы – для пыток. Значит, матросы и латыши. Но латышей – единицы.

Ли обняла его за талию и прижалась головой к его груди. Напротив, в зеркале, отражалось ее лицо с такими странными, невидящими глазами. Он погладил ее лоб и почувствовал, как беспорядочно билась под его ладонью жилка на ее виске.

– Куда ты едешь? – спросила она как будто спокойным голосом.

– Сейчас я возвращаюсь в Кронштадт. Владя до сих пор не решил окончательно. Катер готов. План такой: мы, то есть. Владя, Пурит и я, идем под парусами в Ораниенбаум, а вечером дерем в Финляндию. Чем хуже погода, тем лучше. Толбухин маяк не горит теперь, служба не налажена, прорваться будет нетрудно. Если же не на катере, то я со старшим Агафоновым, знаешь, лейб-казаком с седыми волосами (я тебе говорил), переходим финскую границу. Там куплен патруль красноармейцев. Дело верное. Переправимся через Сестру-реку на пароме, придем в Райайоки, а оттуда в Гельсингфорс. Ну, надо идти. Увидишь, что через две недели мы встретимся снова. Не забывай, Ли, нашу квартирку, смотри за картинами.

Он опустился перед ней на колени и положил голову на грудь. Ли опустила свои холодные руки на его голову.

Часы на камине отбивали время мелодичным тоненьким звоном. Теплый аромат, единственный и любимый, шел, как и во время прежних безмятежных свиданий, от ее тела. Келлер приблизил к себе ее голову.

– Твое дыхание, я хочу взять в себя твое дыхание, глубоко, надолго.

Он приник к ее полураскрытому рту. Затем резко поднялся, оторвал ее руки от себя и направился к двери. Ли сидела не шевелясь. Келлер прошел по длинному коридору к выходу на черную лестницу. Когда он взялся за дверную ручку, то услышал стремительный бег: Ли бежала к нему, чтобы еще раз, последний, обнять его, задержать… Келлер быстро открыл дверь и сбежал вниз по лестнице. Выбежал на двор. Два китайца в расстегнутых солдатских шинелях смотрели на него, осклабясь.

Келлер остановился на минуту в раздумье. Нет, у него не было сил так расстаться. Еще раз увидеть ее, услышать ее голос! Он снова поднялся на лестницу. Открыла Катишь, 12-летняя девочка с глазами Ли и длинной русой косой с великолепным бантом былых времен.

– Здравствуйте, Николай Иваныч, – сказала она тихим голоском, потупив глаза. – Мама в кабинете, ей не по себе, она так плачет.

Келлер быстро прошел по коридору в кабинет. Ли сидела в кресле спиной к нему. Плечи ее вздрагивали. Она повернула к нему заплаканное лицо.

– Слушай, Ли, у меня нет сил расстаться с тобой!

– Опять вы пришли! Уходите же, наконец! Зачем вернулся? Чтобы опять мучить? Значит, так суждено! Уходи, пожалей меня, молю тебя!

Келлер повернулся и тихо пошел обратно.

В комнате гувернантки чинно сидела перед письменным столом Катишь и осторожно перелистывала какую-то книгу.

– Прощай, Катишь! – сказал Келлер, стараясь говорить бодрым голосом.

– Вы разве уезжаете, Николай Иваныч? – медленно и тихо спросила его девочка. – А когда вы вернетесь?

– Через две недели, в этом роде. Привезу тебе шведские сапоги для лыж.

– До свидания, – чуть нараспев сказала Катишь и сделала ему реверанс, как воспитанная девочка. – У нас будет очень скучно без вас, Николай Иванович. И мамочка будет скучать, – добавила она еле слышно.

Келлер вышел на Каменноостровский. Перешел Большой проспект и направился к Троицкому мосту.

У витрины Эйлерса он остановился. Вся она была заполнена хризантемами. Огромные мохнатые шары смотрели на Келлера, как старые, забытые знакомые. Любимые цветы Ли. Келлер зашел в магазин. Сильно похудевшая и подурневшая продавщица узнала его.

– Давно не были. Вы – хризантемы?

– Да, не пришлось. А у вас еще других цветов нет? У вас были в это время фиалки раньше.

– С Ривьеры. Теперь это кончилось. А вы знаете, цветы все же покупают. Другие клиенты, и платят не торгуясь. Только что один матрос с чубом, как у казака, унес на 200 рублей. У него воротник был сколот булавкой с громадными бриллиантами.

– Ну вот, – сказал Келлер, улыбаясь, – не хочу сдать перед подчиненным, дайте и мне на такую же сумму. Белых и светло-лиловых.

– Вам я дам больше, – сказала продавщица, оживившись.

Келлер вышел из магазина с огромным снопом цветов.