– А хорошо было бы съесть акулу, вообще что-нибудь большое, чтобы было побольше мяса, – раздалось с дивана. – Нет больше сил харчить ежедневно хвосты и головы соленой кеты. Команда первой выгребает себе все лучшие куски.

– Акулу есть нельзя, – медленно произнес Забалтовский, – она слишком жестка, как ее ни вари.

Внезапно послышался галдеж толпы. Все в каюте притихло.

Келлер посмотрел вокруг. Только рука фон дер Поллена по-прежнему беззвучно перебирала струны гитары. Забалтовский, не изменив позы, смотрел на фонарь, его ноздри тихонько раздувались. С дивана не доносилось ни звука.

– Это «Память Азова», – раздался со стенки грубый и простой голос. – Тот стоит далее. Второй отсюда или третий.

Толпа прошла. Кто-то грязно выругался. Некоторое время в каюте стояла тишина. Командир бросил своим свежим и веселым голосом:

– Не за нами! Не на твой ли пароход пошли, Макс? Не за вашими ли грандами? Тогда повезло тебе, что ты здесь.

Опять тишина.

– Эх, господа, – продолжал командир, – до чего созрел аппетит! Келлер меня угощает икрой, он ее находит где-то, но на голодный желудок тошнит, если ее съесть много.

За комодом что-то придавленно пискнуло и с шумом провалилось.

– Дверь закрывай, – бешеным голосом завопил Забалтовский, – теперь не уйдешь!

Он метнулся в угол, схватил стоявшую там саблю и обнажил ее. Все вскочили со своих мест, некоторые с возгласом отвращения. Кто-то опрокинул фонарь. Слышно было, как Забалтовский что-то рубил, но, очевидно, не попадая. Вдруг большое, как кошка, тело прыгнуло на грудь Келлеру, он с криком ужаса сбросил его с себя.

Послышался громкий писк. Забалтовский все рубил с нараставшим воодушевлением, и его сабля стучала по линолеуму, покрывавшему палубу каюты.

– Ушла, – произнес он с разочарованием. – Давай огня!

Опять водворили на место фонарь и направили его резкий свет под диван. Оттуда глядела ощерившаяся острая морда крысы с длинными усами и сверкавшими, налитыми кровью глазками. Видно было, что она решила не сдаваться и кусать и грызть врагов до последнего издыхания. Темная лужа крови ее окружала.

– Сейчас, сейчас! – торопился Забалтовский. – Посвети, кто-нибудь, пониже. Макс, ты стой здесь с кортиком, я ее погоню на тебя!

– Оставьте, господа, – сказал спокойный голос фон дер Поллена. – Пусть живет. Она это заслужила своей храбростью. Ведь мы не большевики… Одна против пяти. Никого не испугалась. Как сражалась за свою жизнь! А ведь каждый из нас раз во сто больше и сильнее ее.

Забалтовский остановился в нерешительности. Келлер отворил дверь. Крыса медленно, ползком потащилась к окованному блестящей медью порогу. Ее задняя лапка волочилась за ней, как чужая. Она была перерублена и едва держалась на лоскутке кожи. С трудом переползла она через высокое для нее заграждение и скрылась в темноте.

– Встать! – скомандовал фон дер Поллен и, взяв у Забалтовского саблю, отсалютовал ею в воздухе. Раздался смех.

– Если бы каждый из нас был таким, как она, – добавил фон дер Поллен вполголоса.

– Эй, там что-то еще под диваном, – крикнул командир, – большое и не шевелится!

Направили туда свет. Оказалась банка с консервами.

– Большая банка с английскими консервами! Келлер, дорогой, возьми в каюте у Касатика хлопкожару. Укради, он добрый. Господа гранды, прошу к себе на ужин!

– Это благодарность от крысы! Крыса наколдовала! – сказал кто-то.

Когда Келлер вернулся с бутылкой мутно-желтого масла, фон дер Поллен продолжал начатое в его отсутствие:

– Да, да, их было человек полтораста, двести, может быть. И сопровождало их не больше десяти китайцев. Могу вам поклясться. Эта сволочь не умела держать винтовок. Как сейчас вижу: у одного китайца распустилась обмотка и тащилась за ним следом аршин на пять. Должно быть, вели заложников. Недавно затопили две баржи с такими. Объясните мне, неужели ни у кого из этих молодых и здоровых людей не родилось бешенство отчаяния, сопротивления: задушить эту подлую сволочь голыми руками, зубами загрызть!

– Ладно, ладно, – серьезным на этот раз тоном сказал командир, – подойдет твой черед. А пока, смотри, не зарекаться!.. Ставлю по случаю крысы и консервов шипучего. У меня завалялась бутылка. А насчет крысы и того, что ты под этим подразумеваешь, мы еще посмотрим…

Его брови мрачно сдвинулись.

В открытый иллюминатор вдруг послышалось, как где-то далеко будто бич щелкнул, потом еще и еще. Потом сразу несколько.

– Откуда?

С «Гангута» взяли, с «Полтавы»?

…Когда последние гости разошлись, Келлер подошел к командиру.

– Ну, как, Владик, решился? Когда идем?

– Завтра не выходит. Задержка за Пуритом. Заболел он сам, или в хозяйстве его что-либо произошло. А послезавтра здесь будет торчать Яковлев. Я ему не верю. Если увидит, что нас долго нет из Ораниенбаума, тревогу поднимет. Не прямо против нас, а так, под видом сердечного и благожелательного беспокойства.

– Хорошо, значит, не судьба бежать вместе. Я иду с Агафоновым. Он ждет моего слова. Боюсь, что ни черта у нас не получится из-за Пурита. Право, иди с нами!

– Нет… Будь что будет, я предпочитаю морские пути. Спать идешь?

Келлер, освещая путь спичками, прошел к себе в каюту на юте. В далеком прошлом это было помещение Государя Наследника, когда он предпринял на «Азове» кругосветное плавание. Келлер прошел через большую столовую в кабинет. Поднималась поздняя луна, и от ее постепенно крепнувшего света понемногу стали вырисовываться прозрачно-зеленоватые столбы.

Келлер прошелся взад и вперед по обширной каюте.

Господи, повсюду призраки! Весь воздух насыщен ими.

Все время шагаешь из царства прошлого в царство будущего. Как в «Синей птице».

Здесь, в этой каюте, несколько месяцев прожил Наследник. Его окружала тогда блестящая свита. Теперь он, Келлер, маленький офицер, занимает ее, чтобы не ворвалась матросня и не загадила ее…

Он подошел к массивному вращающемуся креслу у письменного стола и опустился в него.

Прямо перед ним через иллюминатор была видна уже довольно высоко поднявшаяся луна. На ней отчетливо вырисовывался профиль итальянца, тот самый, что он привык видеть с детства.

…Да, это были удивительные крымские ночи.

Пахло магнолиями и политыми к вечеру розами, на полированной штилем поверхности моря темнел парус турецкой фелюги. Мокрая тина скал сверкала под луной алмазами.

Мальчики стояли на берегу и показывали на серебряном диске профиль итальянца.

Потом он смотрел на этот профиль с девушкой. Первой. И луна казалась так близко. И будто еще от нее шло это тепло, нега, страсть.

Сейчас луна светила холодным, равнодушным светом. Она озаряла великое кронштадтское кладбище покинутых кораблей.

Профиль итальянца был виден, как всегда.

Но никому, никому нет дела до людей. Продолжается та же печальная история, о которой он думал сегодня. Так же, впрочем, как и самим людям друг до друга… А он-то сам лучше? А Ли?

И он с отчаянием вспомнил ее заплаканные глаза.

Глава III

Два дня назад Агафонов назначил Келлеру встречу в среду вечером у Порфирова, казака того же гвардейского полка, что он был сам. Уже подходя к Михайловскому манежу, где и после революции продолжала стоять сотня полка, Келлер услышал, как иногда позванивают оконные стекла в квартире Порфирова. Ему показалось, кроме того, будто стонет порой валторна. Когда он стал подыматься по широкой каменной лестнице, звуки духовых инструментов послышались довольно явственно. По-видимому, играл полный военный оркестр.

«Очередной трюк Порфирова», – сказал себе Келлер и позвонил. Открыл сам хозяин. Он был, к великому удивлению Келлера, в форменном кителе, в адъютантских аксельбантах и при орденах. Увидев посетителя, он немедля принял его в свои объятия.

Молодое и свежее лицо его сияло от удовольствия.

– Вот, брат, встречаю по прежнему времени, – и расхохотался. Когда он смеялся, то сейчас же его смех переходил в кашель, так что нельзя было понять, кашляет ли он или смеется.

– Слушай, Порфирыч, не нажил бы ты себе беды, ведь на улице слышно! Впрочем, как знаешь, правда, ведь чему быть, того не миновать. Агафонов уже пришел?

В этот момент позвонили еще. Показалась высокая и элегантная фигура одного господина с двумя дамами, очень хорошенькими. Господин этот, успешно начинающий адвокат, пришел с женой и своей подругой одновременно. Раньше он прибегал к некоторым дипломатическим уловкам для сокрытия «факта», но теперь шел в открытую. Времена переменились.

Звали его Борисом, между друзей – Бобом.

Порфирыч и Келлер оба любили его, Порфирыч с некоторым привкусом ревности, так как Бобина подруга очень ему нравилась. Увидев вошедших дам, Порфирыч покраснел и бросился снимать с них манто, с обеих одновременно, проделав это чрезвычайно ловко.

Музыка с уходом хозяина замолкла и сразу оглушительно грянула, когда он показался на пороге зала со своими гостями.

Играли марш из «Тангейзера».

В комнате было уже несколько человек. Среди них пять-шесть офицеров полка Порфирыча и две дамы. Одна брюнетка с цыганским типом лица, Вера, подруга Агафонова, и еще одна, крупная блондинка, с огромными голубыми глазами навыкат.

Был Агафонов, молодой человек лет тридцати, необыкновенно грациозно и мощно сложенный, с густыми серебряными волосами. Знаменитый Борис Агафонов, бреттер и философ, несколько театральный. Были два брата Егоровы, оба большие, горбоносые, подчеркнуто корректно одетые, с прилизанными проборами, и оба молчаливые, был маленький флотский, Назараки, имевший заговорщицкий вид, одетый несколько кричаще, в шелковой сорочке и носках.

Был уже пожилой Ермилов, последний командир полка, в квартире которого, собственно, помещался Порфиров.

У Ермилова было осунувшееся лицо с небольшой клинообразной бородкой и грустными глазами. Был и брат Агафонова, Михаил, такого же роста, но черный, как жук, и молчаливый.

И совершенно неожиданно для себя Келлер с удовольствием увидел среди прочих и своего командира, Владю, огромного, с кирпично-красным, никогда не отгоревшим лицом, с нитевидными морщинками, совсем белыми. Морщился, когда солнце било в глаза, и эти морщинки на свежем и очень моложавом лице выделялись, как шрамы.

Он был, как все остзейцы, очень белокур, высок и строен. Чрезвычайно нравился женщинам. Теперь он стоял над блондинкой и, согнув свой огромный стан, весело ей что-то рассказывал, показывая блестящие зубы. Блондинка слушала его томно, но с удовольствием. Владя был в форменной без погон черной тужурке.

Когда грянул «Тангейзер», все оживилось, задвигалось, громче заговорило. Казалось, никому не приходило в голову, что каждый момент может раздаться стук прикладов и ворваться в этот зал десяток серых шинелей.

Толстый, широкозадый, с красным налитым затылком капельмейстер плавно помахивал палочкой и беззвучно шептал что-то музыкантам, с умоляющим выражением лица, когда нужно было пиано.

Серебряный корнет-а-пистон выводил нежным тенором, два громадных «геликона» рывками бросали решительные басовые ноты, маленький широкоплечий казак, аккуратно отсчитав свои 18 или 32 такта, осторожно гладил тугую кожу турецкого барабана палкой с мягким шаром на конце.

Оркестр играл как раньше, когда под его звуки проходили на сухих, горбоносых лошадях сотни в ярких, цветистых формах.

Теперь он оторвался от прошлого и продолжал играть, как продолжают бить часы с недельным заводом в покинутой бежавшими владельцами квартире.

Келлер посмотрел вокруг себя. Самому ему не было весело, но верилось в искренность веселья окружающих.

Два денщика в белых гимнастерках разносили на подносах бокалы с крюшоном. Он взял один и выпил холодную и пьяную влагу.

Теперь оркестр играл вальс. Две-три пары закружились по слишком скользкому паркету. Владя повел блондинку, по-необычному держа свою даму и выделывая тоже необычные па.