Она заскулила, из её плотно сжатых век брызнули слёзы – не от обиды или унижения, а от чистой, животной, невыносимой боли. Она боролась. Я видел, как напряглись все мышцы в её хрупком теле, как она пыталась сопротивляться приказу, идущему не от меня, а от проклятого обручья, ставшего продолжением моей воли. Но это была безнадёжная, отчаянная борьба. С глухим, тошнотворным стуком её колени ударились о каменный пол. Она стояла передо мной, как сломленная кукла, её голова была бессильно опущена, плечи мелко сотрясались от беззвучных рыданий.

Я отпустил. Боль ушла так же внезапно, как и пришла. Она несколько раз судорожно, рвано вдохнула, всё ещё стоя на коленях и не поднимая головы. Её воля была надломлена. Унижена. Растоптана. Я победил.

В подземелье повисла мёртвая, звенящая тишина. Я чувствовал на себе тяжёлый, осуждающий взгляд Абдулы, который, казалось, прожигал мне спину. Я не оборачивался. Я смотрел на неё, на свою покорённую ведьму, и не чувствовал ничего, кроме горького, пепельного удовлетворения. И отвращения. К ней. И к самому себе.

– Завтра на рассвете мы идём на старый мост через Чёрную реку, – ровным, лишённым всяких эмоций голосом проговорил я в тишину. – Там ты призовёшь для меня духа утопленницы. Это будет твой первый урок подчинения.

Я резко развернулся и, не глядя ни на неё, ни на побратима, зашагал к выходу. Мне нужно было выпить. И побыть одному.

– Ты доволен собой, княжич?

Голос Абдулы, когда он без стука вошёл в мои покои час спустя, был твёрд, как степной камень. Я стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на тёмную, непроницаемую стену леса. В руке у меня был тяжёлый серебряный кубок с вином, но я к нему так и не притронулся. Его прохлада не могла остудить огонь, что горел у меня внутри.

– Я сделал то, что должен был, – глухо отозвался я, не оборачиваясь.

– Нет, – он подошёл и встал рядом, огромный, спокойный, от него пахло ветром и дымом костра. – Ты сделал то, чего давно хотел. Ты унизил её. Насладился своей властью над беззащитной. Ты забыл, Богдан? Забыл, каково это – стоять на коленях, когда на твоей шее такая же дрянь, а хозяин упивается твоей болью? Забыл, какие чувства в тебе вызывали те, кто вёл себя так, как сейчас себя ведёшь ты?

Его слова были как удар под дых. Я резко обернулся, в глазах потемнело от ярости, кубок в руке затрещал.

– Это другая ситуация! – прорычал я. – Её отца ты не знал! Он был лживой, продажной тварью, что погубила всю мою семью! А ежели учесть, что яблоко от яблони…

– Ты не знаешь этого наверняка, – спокойно, но непреклонно прервал меня Абдула. – Она тебе ничего не сделала. Как можно судить человека за проступки другого? Друг, подумай… Ты видел её на площади. Ты видел шрамы на её спине, когда стражник сорвал с неё рубаху? Или ты был слишком занят, покупая себе оружие, чтобы заметить израненную женщину?

– Не смей меня учить! – яростно выпалил я, но его слова о шрамах вонзились в память, как занозы. Я действительно видел их. Мельком. Белые, уродливые полосы на бледной коже. Тогда я не придал этому значения. Сейчас этот образ всплыл перед глазами с пугающей ясностью. Моя злость начала уходить, оставляя после себя лишь горькую, вязкую пустоту. Я отвернулся к окну, с силой сжав кубок. Абдула был прав. Проклятье, он всегда был прав. Я сорвался на девчонке от собственного бессилия и застарелой боли. Сделал то, что сделал, потому что… был слаб. А показывать слабость было стыдно. Поэтому я применил силу и власть – использовал обручье, чтобы подчинить. Правда оглушила.

– Прости, – выдохнул я, не оборачиваясь. – Ты прав, брат. Но глядя на неё, я пока не могу сдержать чувств. Не думал, что она будет на меня так влиять.

– Так ли? – прозорливо уточнил Абдула, и я услышал в его голосе странную усмешку.

– Что ты имеешь в виду? – я обернулся.

– Ничего… – он пожал плечами, но его глаза лукаво блестели.

– Говори!

– Ты смотришь на дочь предателя, а я советую посмотреть глубже… Ты видишь в ней только кровь Велислава. А я вижу девчонку, которую жизнь била не меньше, чем тебя. А может, и посильнее. Ты хотел найти оружие, а нашёл израненную душу. Силой ты её только сломаешь. А сломанное оружие в бою бесполезно.

– Ещё мне не хватало ей в душу смотреть?! – отчеканил я, отгоняя непрошеные образы. – У каждого из нас свой крест. Я несу свой, чужие меня не интересуют! Пусть сделает, что мне нужно, и если она, правда, не такая, как её отец – я её отпущу! Клянусь!

– Тебе решать, твоя… невольница, – вновь подцепил меня Абдула. – Но я прошу, подумай на досуге: какой невольник лучше работает? Тот, кого бьют и кому угрожают, или тот, с кем ты по-людски поступаешь?

Он вышел, оставив меня одного с моими мыслями, которые теперь были похожи на растревоженный змеиный клубок.

Я нашёл её в её комнате. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и молча точила маленький, неказистый ножичек о гладкий речной камень. Тот самый, что я видел у неё на поясе на площади. Видимо, стражники не всё отобрали. Увидев меня в дверях, она не испугалась. Лишь крепче сжала рукоять, её взгляд стал колючим и злым, как у волчонка, загнанного в угол.

Я не стал подходить близко. Остановился у порога, прислонившись к косяку.

– Я пришёл не для того, чтобы снова причинять тебе боль.

Она молчала, лишь очи её презрительно сузились. Лезвие ножа со скрежетом прошлось по камню.

– Я был неправ, – слова дались мне с неимоверным трудом, они словно царапали горло. – То, что я сделал внизу… было ошибкой. Жестокой и бессмысленной.

– И что же? Ты пришёл извиняться перед своей «вещью»? – в её голосе звенел ядовитый сарказм, острый, как лезвие её ножа.

– Нет. Я пришёл предложить сделку, – я проигнорировал её выпад. – Партнёрство, ежели угодно.

Она недоверчиво хмыкнула, но точить нож перестала.

– Мне нужно поймать двенадцать душ. Двенадцать призраков людей, причастных к гибели моей семьи и разорению моего рода. Ты поможешь мне их поймать. За каждого пойманного духа я заплачу тебе столько золота, сколько ты не видела за всю свою жизнь. А кроме того… я помогу вернуть доброе имя твоей наставницы.

– Как? – её голос был едва слышным шёпотом.

– Мы докажем, что вы были не виноваты в смерти того ребёнка. Я найду настоящих виновных. И если захочешь… мы отомстим за Сиру. Я клянусь, что найду каждого, кто подстрекал толпу на площади. И они заплатят.

Она замерла, её пальцы на рукояти ножа побелели. Месть за Сиру. Я ударил в единственное уязвимое место, которое у неё осталось. Я это знал. И беззастенчиво этим пользовался.

– Двенадцать душ – двенадцать имён, – продолжил я, видя, что она слушает, что лёд в её глазах начал трескаться. – Когда мы поймаем последнего, ты получишь полную свободу. Ты сможешь уйти куда захочешь, с золотом, достаточным, чтобы купить себе хоть целое поместье. Месть за месть. Справедливость за свободу. Выбирай.

Она долго молчала, глядя куда-то в стену. Я видел, как в её голове идёт отчаянная борьба. Она ненавидела меня. Презирала. Но жажда отомстить за единственного близкого ей человека, за ту, что стала ей матерью, была сильнее.

– Хорошо, – наконец выдохнула она, и её голос был твёрд. – Я согласна. Но у меня есть свои условия.

– Говори.

Она подняла на меня глаза, и в них горел всё тот же несломленный, упрямый огонь.

– Я – партнёр, а не вещь. Ты больше никогда не применишь ко мне силу через эту дрянь, – она коснулась обручья. – Никогда. Иначе сделка расторгнута. И тогда можешь убивать меня, мне будет всё равно.

– Я согласен с этим, – кивнул я. – Но это ещё не всё, верно?

Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.

– Ты умён, княжич. Да, не всё. Я хочу, чтобы ты снял его. Прямо сейчас.

Я замер. Этого я не ожидал. Лишить себя единственного рычага давления? Единственной гарантии её покорности? Это было безумие.

– Нет, – отрезал я. – Он останется. Как залог того, что ты не сбежишь при первой же возможности.

– Тогда сделки не будет, – так же ровно ответила она, снова взявшись за свой нож. – Я не могу быть партнёром, оставаясь в ошейнике. Это не партнёрство, а просто более вежливое рабство. Либо ты доверяешь мне, либо можешь и дальше пытаться сломать меня силой. Но как сказал твой друг, сломанное оружие бесполезно. Выбирай, княжич. Прямо сейчас.

Она смотрела на меня в упор, и я тонул в этом взгляде. Она бросила мне вызов, поставила на кон всё. И я вспомнил слова Абдулы. Вспомнил уродливые шрамы на её спине. Вспомнил собственное унижение в рабстве. Она была права. Проклятье, она была права.

Скрепя сердце, я вытащил из-за пояса маленький ключ. Её глаза расширились от удивления.

– Повернись, – глухо приказал я.

Она колебалась, но всё же медленно развернулась ко мне спиной. Я шагнул, оказавшись совсем близко. Мои пальцы дрогнули, когда я коснулся холодного металла на её шее. Под ним кожа была воспалённой и красной. Я вставил ключ в крошечный замок. Щелчок прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Я снял тяжёлый бронзовый обруч. Она вздрогнула и медленно потёрла шею, где остался уродливый красный след.

– Теперь договорились? – мой голос был хриплым.

Она медленно обернулась. На её лице было странное выражение – смесь недоверия, удивления и чего-то ещё, чего я не мог разгадать. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

– Договорились, – тихо подтвердила она.

Я, повинуясь внезапному порыву, протянул ей руку. Она смотрела на мою ладонь целую вечность. А затем её холодные, тонкие пальцы коснулись моей кожи. Её рукопожатие было на удивление крепким и уверенным.

Наш договор был заключён. Договор, скреплённый ненавистью, болью и жаждой мести. И я ещё не знал, что это рукопожатие, этот тихий щелчок замка изменили всё.

ГЛАВА 11

ЛИРА

– Приехали, – голос Богдана, ровный и лишённый всяких чувств, вырвал меня из липкого кокона мыслей. – Дальше пешком.

До этого момента дорога до Чёрной реки молчала. Молчала так оглушительно, что в ушах звенело от напряжения. Скрип сёдел, фырканье уставших лошадей да глухой, вязкий стук копыт о раскисшую от недавних дождей землю – вот и вся наша беседа на протяжении нескольких часов. Я ехала чуть позади, неотрывно наблюдая за двумя широкими, могучими спинами. Богдан, прямой и твёрдый в седле, словно выкованный из того же серого, замшелого камня, что и стены его мрачной крепости. И Абдула, чуть более расслабленный в посадке, но оттого не менее собранный, его плечи покачивались в такт шагу коня, как у огромного, готового к прыжку степного кота. Они не говорили друг с другом. Они не говорили со мной. Они просто двигались к цели, а я была лишь частью их поклажи, живым, дышащим, но, как им казалось, безвольным инструментом.

Молчание давило, заставляя снова и снова прокручивать в голове сцену в подземелье. Унижение от невольничьего обруча, боль, бессильная, клокочущая в жилах ярость. А после – его слова в моей комнате. Сделка. Партнёрство. Месть за месть. Я вцепилась в это обещание, как утопающий цепляется за гнилую, скользкую корягу. Оно было единственным, что удерживало меня от безумия, от желания всадить тот маленький нож, что я по-прежнему прятала в голенище сапога, ему в спину. Или себе в сердце. Нет, только не себе. Сира бы этого не одобрила.

Сира… Образ её доброго, испещрённого морщинами лица вставал перед глазами, и слёзы обжигали веки, но я упрямо смаргивала их, не давая скатиться по щеке. Не здесь. Не перед ними. Я должна была отомстить. За неё. За её тепло, за её уроки, за её жизнь, так подло и бессмысленно оборванную на грязной соломе в темнице. И если для этого придётся заключить сделку с самим дьяволом, сойти в Навь и вытащить оттуда за волосы дюжину неприкаянных душ для этого безжалостного княжича – я это сделаю. Но я чувствовала, как каждый шаг по этому пути будет выжигать мою собственную душу дотла. Я это знала. И принимала.