Ловчая душ для княжича (страница 13)
Мы стояли на краю оврага, заросшего чахлым кустарником и потемневшим от вечной сырости мхом. Внизу, в молочном, клубящемся тумане, угадывалась чёрная, маслянистая лента воды. Чёрная река. Своё название она получила не только за цвет воды, тёмной от торфяников, но и за дурную славу, что тянулась за ней, как погребальный саван. А ещё – за старый горбатый мост, что чернел впереди призрачным скелетом какого-то доисторического зверя. Именно там, по словам Богдана, и обитала наша первая цель.
– Дух ключницы Агнии, – начал он свой инструктаж, пока мы спешивались и привязывали лошадей к низкорослой, скрюченной иве. Его голос был голосом воеводы перед боем – чётким, холодным и не терпящим возражений. – Служила у купца Захара, что якшался с Милашем и помогал ему отмывать ворованное из казны. Купец тот проворовался, а Агния об этом проведала. То ли шантажировать пыталась, то ли просто по глупости проболталась кому не следует. Люди Милаша утопили её прямо здесь, под мостом, обставив всё как несчастный случай. Теперь её дух, одержимый обидой и жаждой мести, топит всякого, кто пытается перейти мост после заката. Особенно женщин.
– Почему женщин? – вырвалось у меня. Вопрос был глупый, профессионально ненужный, но я не могла сдержаться. Чтобы говорить с духом, мне нужно было понять его логику, почувствовать его боль, а не просто знать сухие факты.
Богдан на миг удивлённо вскинул бровь, словно не ожидал от меня вопросов, а лишь слепого повиновения. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес, но тут же погасло, сменившись привычной отстранённостью. Но он всё же ответил.
– Потому что с купцом тем крутила любовь его жена. Она и выдала Агнию, из ревности и страха, что любовник поделится с ключницей не только тайнами, но и постелью. Дух мстит не тем, кому должен, а тем, на кого похожа его предательница. Души часто бывают до смешного нелогичны в своей посмертной ярости.
Абдула тем временем уже выкладывал на землю свои припасы: мешочки с крупной серой солью и пучками сушёных трав, от которых исходил горьковатый, пряный аромат, мотки верёвки из крапивы, вываренной в особом составе, и небольшой костяной амулет, испещрённый сложной вязью рун. Он работал молча, сосредоточенно, его длинные, сильные пальцы двигались быстро и точно. Он присел на корточки и начал чертить на земле, прямо у входа на мост, защитный круг. Не такой сложный и многослойный, как в подземелье, но всё же внушающий трепет своей идеальной геометрией.
– Твоя задача, – Богдан повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжёлым, пригвождающим к месту, как копьё. – Войти на мост. Призвать её. Заговорить. Успокоить. Сделать так, чтобы она тебе поверила. Чтобы подошла близко, на расстояние вытянутой руки. Когда она окажется в пределах досягаемости, мы с Абдулой замкнём ловушку. Поняла?
– Поняла, – просипела я, чувствуя, как ледяной комок подкатывает к горлу. – Я должна её обмануть.
– Ты должна сделать свою работу, – отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь. – Ту, за которую тебе обещана награда. Не более. Но и не менее. Запомни, Ловчая, у нас нет права на ошибку. Дух, почуяв ловушку раньше времени, может либо раствориться на месяцы, либо впасть в такую ярость, что снесёт и тебя, и этот мост к праотцам. Так что играй свою роль хорошо.
Он смотрел на меня в упор, и я понимала – он снова проверяет меня. Ждёт, что я взбунтуюсь, откажусь, начну спорить. Но я лишь молча кивнула, плотно сжав губы. Бунта не будет. Не сейчас. Я проглотила свою гордость и свой страх. Я – партнёр. Я выполняю свою часть уговора.
Туман был густым и влажным, он оседал на волосах и одежде мелкими холодными каплями, пах тиной, прелой листвой и речным тленом. Мост оказался ещё старше и ветше, чем казался издали. Скрипучие, подгнившие доски прогибались под моими ногами с жалобным стоном, сквозь широкие щели между ними сочилась холодная, мертвенная дымка, поднимающаяся от воды. Я сделала первый шаг. Второй. Сердце колотилось о рёбра, как обезумевшая птица в клетке. Я чувствовала это место. Оно было пропитано горем. Болью. Безысходным отчаянием. Мой дар, моё проклятие, отзывался на эту боль тупой, ноющей тоской в груди, словно старая рана.
Я дошла до самой середины моста и остановилась, вцепившись в скользкие, замшелые перила. Внизу, подо мной, лениво ворочалась чёрная, похожая на жидкий дёготь вода. Позади, на берегу, застыли две тёмные, неподвижные фигуры. Они ждали. Хищники в засаде.
Пора. Я закрыла глаза, отсекая промозглую, неуютную реальность. Глубоко вдохнула холодный, сырой воздух, выдохнула, замедляя дыхание, успокаивая бешено колотящееся сердце. Я перестала быть Лирой, испуганной девчонкой, которую купили на невольничьем рынке. Я стала Ловчей. Проводником. Мостом между мирами. Тем, кем меня сделала Сира, и тем, кем меня пытался сделать отец.
Я не шептала заклинаний, не чертила в воздухе знаков. Этому меня учила Сира. «Сила не в словах, дитя, – говорила она, – а в намерении. Духи чувствуют не язык, а душу». Я просто… позвала. Не голосом, а душой. Я потянулась своим даром в стылую, серую толщу между Явью и Навью, в тот безвременный туман, где мечутся неприкаянные души, ослеплённые своей последней болью. Я не требовала. Я просила. Я показала ей свою собственную боль, свою потерю, своё одиночество. Я стала для неё маяком, таким же потерянным и скорбящим, как и она сама.
И она откликнулась.
Сначала я услышала плач. Тихий, жалобный, почти кошачий, он шёл будто из-под самой воды, из глубины чёрного омута. Затем воздух передо мной пошёл рябью, как над раскалёнными углями. Туман начал сгущаться, уплотняться, обретая форму. И вот она появилась.
Она не была чудовищем из страшных сказок. Она была… девушкой. Совсем юной, не старше меня, с испуганным, детским лицом. Длинные тёмные волосы, похожие на спутанные водоросли, облепили бледное, с синевой, лицо. Простое домотканое платье промокло и прилипло к худому телу, подчёркивая каждую косточку. Но страшнее всего были её глаза. Огромные, тёмные, полные такой бездонной тоски и непонимания, что у меня у самой защемило сердце. Она не видела меня. Она смотрела сквозь меня, заново, в сотый, в тысячный раз переживая последние, кошмарные мгновения своей короткой жизни.
– Помоги… – прошелестел её голос в моём сознании. Это был не звук, а лишь эхо чувства, отпечаток отчаяния. – Холодно… Так холодно…
Я сделала медленный шаг ей навстречу, протягивая руки ладонями вверх в знаке мира. Я знала, что Богдан и Абдула видят лишь меня, говорящую с пустотой на середине моста. Но для меня она была реальнее, чем этот гнилой мост под ногами.
– Я здесь, – прошептала я, уже не губами, а мыслями, посылая ей волну тепла и сочувствия. – Тебя зовут Агния. Верно? Я пришла помочь тебе.
Она вздрогнула, её призрачный силуэт заколыхался. Её взгляд, до этого блуждающий, сфокусировался на мне. В нём мелькнуло удивление, смешанное со страхом. Она видела меня. Слышала.
– Кто ты? – её мысленный голос был полон недоверия и вековой подозрительности. – Ты пришла смеяться надо мной? Как она?
– Я такая же, как ты. Потерянная, – я не лгала. В этот момент я чувствовала именно это. – Я знаю, что с тобой сделали. Знаю о предательстве. О боли. Но этому можно положить конец. Ты можешь уйти. Найти покой. Перестать мёрзнуть в этой тёмной воде.
Я медленно пошла к ней, шаг за шагом, не сводя с неё глаз. Она не отступала. Она смотрела на меня, и в её глазах-омутах я видела, как тоска борется с робкой, почти угасшей надеждой.
– Они… они отняли всё… – в её сознании, как молнии, пронеслись образы, обжигая меня своей болью: грубые, воняющие перегаром руки, зажимающие рот, тяжёлый мешок, который она несла… мешок с краденым хозяйским серебром, который ей велели спрятать… внезапный, оглушающий удар по затылку… ледяной шок, когда её тело погрузилось в воду… лёгкие, горящие от нехватки воздуха… и последнее, что она увидела – смеющееся, искажённое злорадством лицо хозяйки, стоявшей на берегу рядом с двумя бородатыми убийцами.