Я почти не пил, лишь делал вид, пригубив, а сам незаметно выливал часть на грязный пол, пока Гавр осушал кружку за кружкой, становясь всё более разговорчивым. Он жаловался на жизнь, на подлость князей, на то, как его, бывалого воина, отшвырнули, как пса. Слово за слово, вопрос за вопросом, я подводил его к тому, что меня интересовало. Я прикидывался своим в доску, и он поверил.

– …а ведь я ему тогда услужил, как никто! – бахвалился Гавр, размазывая по столу пролитую брагу. – Когда этот… Велислав-колдун… стал много о себе понимать. Думал, раз он князю Асгейру наплёл с три короба, так теперь за яйца и самого Милаша держать будет! Ха! Княжич нам тогда мешок серебра отвалил, говорит: «Уберите его. И выродка его тоже. Чтоб и духу не осталось».

Мои пальцы под столом сжались в кулак так, что ногти впились в ладонь. Я заставил себя сохранить на лице бесстрастное выражение.

– И что, убрали? – лениво поинтересовался я.

– Колдуна-то? Как пить дать! – икнул Гавр. – Я ему сам клинок меж рёбер вогнал. А вот девка… змеёныш… сбежала. Мы её почти взяли, а она как закричит… и тут, зуб даю, из воздуха тень соткалась! Баба какая-то призрачная, плачет, а у нас от её слёз волосы дыбом встали! Мы и опешили. А она – шмыг в темень, и поминай как звали. Семь лет прошло… И вот она, на площади. Подросла, а глаза те же, ведьминские. И шрам тот же, от папаши её остался, я помню, он её перстнем прикладывал. Я к Милашу – мол, вот она, нашлась! А он… сапогом меня! Видать, не хочет старое ворошить, жирная свинья! А может, себе девку забрать захотел, он до них охоч…

Он выложил мне всё. Всё, что мне было нужно, и даже больше. Подтвердил имя предателя – Милаш. Рассказал об убийстве свидетеля. И главное – подтвердил, что девчонка не просто дочь колдуна, а носительница какой-то невиданной силы. Той самой, что мне нужна.

Когда мы, пошатываясь, вышли из корчмы, на город уже опустились густые сумерки. Гавр обнял меня за плечи, как лучшего друга.

– Пойдём, я тебя со своими познакомлю… – бормотал он. – Ты мужик правильный… Мы с тобой… мы с тобой… О! Гляди!

Он вдруг замер, уставившись в тёмный проулок, куда как раз сворачивал одинокий прохожий в добротном кафтане. В глазах наёмника вспыхнула жадная, хищная искра. Он выпустил меня и, пригнувшись, бесшумно скользнул в темноту.

Я мрачно наблюдал, как Гавр подкрался к мужику сзади и коротко, со знанием дела, ударил его рукоятью ножа по затылку. Тело обмякло и мешком рухнуло на землю. Гавр склонился над ним, собираясь перевернуть и, видимо, добить, чтобы забрать кошель.

Я шагнул в проулок. Тень выскользнул из-за моей спины, беззвучно встав над поверженным телом прохожего, его рык был похож на скрежет камней.

– А ты чего встал? Помо…

Гавр было повернулся, но договорить не успел. Мой кулак врезался ему в висок. Коротко, жёстко и безжалостно. Наёмник рухнул рядом со своей жертвой, не издав ни звука.

Я вернулся в нашу корчму. Абдула ждал, перебирая свои чётки из чёрного агата. Он поднял на меня вопросительный взгляд.

– Она – дочь Велислава, – тихо сообщил я. – И она – Ловчая. Или что-то похуже.

– Что с наёмником?

– Он больше никому ничего не расскажет, – отрезал я. – Святозар приказал бросить ведьм в темницу. Завтра будет решать их судьбу. Это наш час, Абдула. Мы должны её забрать.

Месть обрела плоть. У неё было лицо девчонки со шрамом на скуле и глазами цвета болотного омута. И я заберу её себе. Она станет моим ключом от врат Нави. Моим оружием. Моим приговором.

Она станет моей Ловчей. И неважно, какой ценой.

ГЛАВА 3

ЛИРА

– Не плачь, дитятко…

Сухие, потрескавшиеся губы Сиры едва шевелились, а её тихий, шелестящий шёпот тонул в густой, пропитанной сыростью и отчаянием тишине. Её голова, такая лёгкая, почти невесомая, лежала у меня на коленях, а седые, слипшиеся от крови и грязи волосы щекотали мне пальцы, которыми я судорожно пыталась удержать последние крупицы её тепла. Я поднесла к её рту фляжку с водой, которую вымолила у стражника в обмен на последнее, что у меня было – обещание не насылать на его детей порчу, но вода лишь стекала по её запавшему подбородку, смешиваясь с грязью на щеке. Она не глотала. Её тело уже отказывалось принимать жизнь.

– Пей, Сира, умоляю… тебе станет легче… – мой собственный шёпот был рваным, похожим на скрежет камня о камень, он тонул в сырой, гулкой тишине темницы, которая пахла вековой пылью, гнилой соломой, страхом и мочой. Единственный факел, воткнутый в ржавое кольцо у решётки, отбрасывал на каменные, мокрые от конденсата стены дёрганые, уродливые тени, превращая нашу камеру в медленно пережёвывающую нас пасть неведомого чудища.

– Легче… уже не станет, – выдохнула она, и её выцветшие, но всё ещё поразительно ясные очи на миг сфокусировались на моём лице, словно собирая последние силы, чтобы заглянуть мне прямо в душу. – Не плачь, Лира. Не трать на них свою воду. Твои слёзы – это сила. Не раздавай её даром. А тебе надобно быть камнем. Твёрдым. Острым. Чтобы о тебя ломали зубы и когти.

Её сухая, похожая на птичью лапку, рука нашла мою и слабо, но настойчиво сжала. Это прикосновение было последним якорем, удерживающим меня в реальности.

– Сила твоя… – она задышала чаще, с хрипом, словно каждое слово было острым осколком, ранящим её изнутри. – Не проклятие. Она – ключ. Дверь, которую ты сама выбираешь, открыть или оставить запертой. Не бойся её… Договорись с ней. Она – часть тебя. Как рука или нога. Не дай другим… сделать её своим оружием… или своей клеткой. Ты – хозяйка.

Она закашлялась, и из уголка её рта показалась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Я судорожно пыталась стереть её краем своей рваной рубахи, пачкая и без того грязную ткань.

– Молчи, Сира, не говори! Побереги силы! Умоляю! Завтра придёт князь, я всё ему расскажу! Он разберётся, он справедливый, он отпустит нас!

На её губах промелькнула слабая, почти незаметная улыбка, полная вековой мудрости и горечи.

– Князья… разбираются лишь в том, что им выгодно, дитя моё… А мы для них – сор под ногами. Их справедливость – это весы, на которых с одной стороны золото, а с другой – власть. Для душ там места нет. Помни одно… выживи. Во что бы то ни стало. Выживи… и будь свободна. Это… всё, чего я для тебя хотела…

Её дыхание оборвалось. Просто замерло на полувздохе. Глаза, только что смотревшие на меня с такой любовью, подёрнулись туманной плёнкой и уставились в потемневший от сырости потолок, не видя уже ничего. Рука, державшая мою, разжалась и безвольно упала на холодные камни с тихим, глухим стуком.

Всё.

Тишина, навалившаяся на меня, была оглушительной. Она давила, выжимала воздух из лёгких, заполняла уши вязким, тяжёлым гулом. Несколько долгих, бесконечных мгновений я просто сидела, окаменев, глядя на её умиротворённое, несмотря на кровь и грязь, лицо. А потом из моей груди вырвался крик. Беззвучный. Я открывала рот, горло сжималось в жестоком спазме, но ни единого звука не выходило наружу. Только горячие, крупные слёзы, которые я так старалась сдержать, хлынули по щекам, падая на её лицо, словно я пыталась омыть её своей болью, вернуть к жизни своим горем.

Она была всем, что у меня было. Единственным человеком за всю мою проклятую жизнь, кто смотрел на меня не с презрением или страхом, а с тихой, мудрой любовью. Она подобрала меня, грязного, испуганного зверька, на краю топи и вырастила, не требуя ничего взамен, научив отличать ядовитую ягоду от целебного корня, шёпот ветра от голоса духа. И теперь её не было.

Я осталась одна. Снова.

Ненависть, чёрная и вязкая, как болотная топь, поднялась со дна души, вытесняя горе, затапливая его, глуша. Ненависть к той обезумевшей от горя женщине, чей ребёнок умер от лихорадки, а не от порчи. К злобной, трусливой толпе, готовой разорвать любого, на кого укажут. К безразличным стражникам, чьи глаза были пусты, как выпотрошенные кошели. Ко всему этому миру, который так легко убивает тех, кто несёт в него хоть каплю света.

Я осторожно, боясь потревожить её вечный покой, опустила голову Сиры на охапку гнилой соломы, укрыла её своим плащом, который был не многим лучше дырявой тряпки. А потом, ведомая слепой яростью, подползла к решётке и что было сил забарабанила по холодным, скользким от сырости прутьям.

– Стража! Эй, вы там, псы! Сюда! Она умерла! Слышите? Умерла!

Мой голос срывался, хрипел, превращаясь в звериный рык. Я колотила кулаками по железу, не чувствуя боли, сдирая кожу в кровь. Мне было всё равно. Пусть придут. Пусть убьют. Пусть сделают со мной что угодно. Лишь бы не оставаться в этой оглушающей тишине, наедине с остывающим телом и своим всепоглощающим, ледяным одиночеством.

Наконец, в дальнем конце коридора послышались тяжёлые, шаркающие шаги. Но они были не те. Стражник, приносивший нам воду, ходил иначе – лениво, тяжело, как старый, уставший медведь. Эти шаги были другими – размеренными, уверенными, хозяйскими. И они были не одни.

Из темноты показалась фигура. Не одна. Две. Впереди шёл слуга с тяжёлым кованым фонарём, свет которого выхватывал из мрака мокрые камни и ржавые цепи на стенах. А за ним… за ним шёл он. Тучный, обрюзгший, в дорогом, но измазанном вином кафтане из багряного бархата, который, казалось, вот-вот треснет на его необъятном брюхе. Это был младший брат великого князя, Милаш, тот самый, что стоял на площади и пожирал меня сальными глазками, полными похоти и жестокого любопытства.

Стражник у нашей камеры, завидев его, поспешно отворил засов, согнувшись в низком, подобострастном поклоне. Милаш вошёл внутрь, и без того тесная камера стала казаться совсем крошечной. Воздух мгновенно наполнился густым, удушливым запахом кислого вина, пота и дорогих, приторных благовоний, которыми он, видимо, пытался заглушить собственную вонь.

– Ну, ведьма, дождалась гостей? – его голос был громким, лающим, совершенно неуместным в этой скорбной тишине. Он говорил так, словно находился на пиру, а не в камере смертников.

Он брезгливо пнул ногой тело Сиры, словно проверяя, мертва ли она на самом деле.

– Р-р-р-а-а! – из моей груди вырвался нечеловеческий, гортанный рык.

Я метнулась к нему, как волчица, защищающая своего волчонка, но он, несмотря на свою тучность, оказался проворнее. Он с лёгкостью отшвырнул меня к стене, выставив вперёд окованный сапог. Я ударилась затылком о камень, и в глазах на миг потемнело, а в ушах зазвенело.

– Тише, тише, дикая кошка, – просюсюкал он, подходя ближе. Его маленькие, глубоко посаженные глазки бегали по моему лицу, груди, ногам, не пропуская ни одной детали, ни одной царапины, ни одной прорехи в моей одежде. – Не время сейчас коготки показывать. Время о своей драгоценной шкурке подумать.

Он присел на корточки передо мной, его багровое, лоснящееся от пота и жира лицо оказалось совсем близко. Я отшатнулась, вжимаясь в холодную, мокрую стену, стараясь дышать как можно реже, чтобы не вдыхать его смрад.

– Брат мой, великий князь Святозар, – он произнёс это с плохо скрываемым раздражением, – человек суровый, но до тошноты справедливый. Утром он устроит суд. И знаешь, какой будет приговор? – он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим страхом. – Правильно, костёр. Толпа требует зрелищ. А князю нужна любовь толпы. Всё просто. Они будут кричать, выть от восторга, когда пламя начнёт лизать твои ножки. Представляешь? Твоё юное, гибкое тело будет корчиться, чернеть… А запах… говорят, горелая ведьма пахнет особенно сладко.

Он помолчал, давая мне в полной мере осознать весь ужас нарисованной им картины.

– Но я, – он ткнул себя коротким, пухлым пальцем в необъятную грудь, отчего перстни на нём опасно звякнули, – я человек добрый. Сердобольный. Я могу шепнуть братцу на ухо. Убедить его, что ты – девка юная, глупая, попавшая под дурное влияние старой карги. Что тебя надобно не казнить, а на путь истинный наставить. Под присмотр отдать. Под мой присмотр, разумеется.

Я молчала, глядя на него с такой концентрированной ненавистью, от которой у меня сводило скулы. Я хотела, чтобы мой взгляд мог убивать. Чтобы он мог прожечь в его жирной плоти дыру.