– А взамен… – он протянул свою пухлую, унизанную перстнями руку и попытался коснуться моего подбородка. Я резко дёрнула головой. Он самодовольно усмехнулся. – А взамен ты будешь делать то, что я скажу. Будешь хорошей, послушной девочкой. Будешь греть мою постель, ублажать моих гостей, если я того пожелаю. А может, и колдовать для меня потихоньку. Говорят, ведьмы в постели ненасытны. Проверим? И тогда у тебя всё будет. И шёлковые платья, и яства сладкие, и тёплая постель в моём тереме. А старуху твою… – он небрежно кивнул на тело Сиры, – я прикажу похоронить по-людски. Не в яме для бродяг, а на погосте. Могилку отдельную сделаю. Даже крест поставлю, хоть она и нечисть болотная. А ежели откажешься… что ж. Тебя на костёр. А её – на съедение псам за городской стеной. Выбирай, ведьма. Жизнь в шёлке или смерть в огне.

Он ждал. Самодовольный, уверенный в своей власти, в том, что у меня нет иного выбора. Он смотрел на меня, как на вещь, которую можно купить, сломать, использовать и выбросить. Он предлагал мне продать единственное, что у меня осталось – себя. Своё тело, свою душу, свою волю.

Во рту скопилась горькая, вязкая слюна. Я медленно, глядя ему прямо в его свиные глазки, собрала её и смачно, от всей души, плюнула ему в лоснящуюся, багровую рожу.

Секунду он сидел, ошеломлённый. Капля моей слюны медленно поползла по его жирной щеке, оставляя светлую дорожку. Его лицо из багрового стало пунцовым, а затем пошло тёмными пятнами. А потом его глаза сузились, и в них вспыхнула лютая, животная ярость.

– Ах ты, тварь! Падаль болотная! – взревел он так, что, казалось, задрожали камни.

Его ладонь, тяжёлая, как кузнечный молот, с размаху опустилась на моё лицо. Боль взорвалась в голове тысячей огненных искр, во рту появился солёный, медный привкус крови. Он схватил меня за волосы, дёрнул на себя с такой силой, что я услышала хруст в шее, и повалил на грязную солому.

– Я тебя научу знать уважать! – рычал он, наваливаясь на меня всем своим тучным, вонючим телом. – Я из тебя всю твою ведьмовскую спесь выбью! Я тебя прямо здесь, в этой грязи, поимею, как последнюю шлюху! И никто тебе не поможет!

Его грязные руки рвали на мне рубаху. Треск ткани оглушил меня, прозвучав громче его рёва. Я билась под ним, царапалась, пыталась укусить, но он был слишком силён, слишком тяжёл. Его вес давил, не давая вздохнуть. Ужас, тот самый, ледяной, всепоглощающий ужас из моего детства, когда наёмник схватил меня в нашей избе, снова поднялся во мне, парализуя волю. Я чувствовала его мерзкое, пьяное дыхание на своей щеке, видела его торжествующую, похотливую ухмылку. Я закричала, но крик застрял в горле, превратившись в жалкий хрип.

Внутри меня снова что-то натянулось до предела, как тетива, и готово было лопнуть, высвобождая тёмную, скорбящую силу, что жила во мне. Я уже чувствовала её холодное, мстительное прикосновение на границе сознания…

– Это кто тут управу без моего суда чинит, братец?

Голос раздался из дверного проёма. Он не был громким, но в нём было столько ледяной власти, что он, казалось, заморозил сам воздух в темнице. Он прозвучал, как удар стального кнута по натянутой коже.

Княжич Милаш замер, как пойманный на месте преступления вор. Он медленно, словно нехотя, поднял голову. Я из-под его руки увидела того, кто стоял в дверях. Высокий, статный, с едва заметной проседью в тёмных волосах, зачёсанных назад. В простом, но добротном дорожном костюме, без всяких княжеских регалий.

Великий князь Святозар.

Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на своего брата. Не с гневом. Не с удивлением. А с холодным, брезгливым любопытством, с каким смотрят на раздавленное на сапоге насекомое.

Борьба прекратилась. Милаш торопливо сполз с меня, отряхиваясь и пытаясь придать своему лицу подобие достоинства. Но это было невозможно. Растрёпанный, потный, со следом моего плевка, размазанного по щеке, он выглядел жалко и омерзительно.

А я лежала на грязной соломе, прикрывая рваной рубахой обнажённую грудь, и переводила взгляд с одного брата на другого. И я не знала, кто из них страшнее. Тот, кто похож на взбесившегося, похотливого кабана. Или тот, кто похож на ледяного, безжалостного волка, который смотрит на тебя, уже просчитывая, как лучше освежевать твою шкуру.

Я была лишь мышью, запертой в клетке с двумя хищниками. И моя судьба только что перестала принадлежать мне окончательно.

ГЛАВА 4

ЛИРА

– Это кто тут управу без моего суда чинит, братец?

Голос великого князя Святозара не прогремел, не ударил – он вполз в затхлый воздух темницы ледяной змеёй, и от его тихого шипения, казалось, иней лёг на влажные камни. Туша боярина Крага, навалившаяся на меня, застыла, будто обратилась в камень. Секунду он не двигался, тяжело дыша мне в лицо перегаром и злобой, а потом медленно, с натужным скрипом, словно несмазанный механизм, сполз с меня и поднялся на ноги, торопливо отряхивая свой дорогой, расшитый золотом кафтан.

Я осталась лежать на грязной, вонючей соломе, судорожно запахивая рваные края рубахи. Воздух обжигал лёгкие, тело била мелкая дрожь – не от холода, а от пережитого ужаса и захлестнувшей меня волны унижения. Но сквозь всё это пробивалась и другая, сторонняя мысль: я впервые видела двух братьев-княжичей и их прихвостня боярина Крага рядом, и трудно было поверить, что в них течёт одна кровь.

Милаш – рыхлый, багровый, похожий на перекормленного борова, от которого даже в этом промозглом подземелье исходил жар и вонь. Его маленькие глазки, только что горевшие похотью и яростью, теперь бегали, ища оправдания. Он торопливо отряхивал свой кафтан, будто пытался стряхнуть с себя не только тюремную грязь, но и собственную низость.

Святозар же был выкован из иного металла. Высокий, подтянутый, с лицом, будто высеченным из серого гранита – ни единой лишней черты, ни единой эмоции. Тёмные волосы с благородной проседью на висках, аккуратно подстриженная борода и глаза… Его глаза были страшнее. Тёмные, глубокие, они не выражали ни гнева, ни удивления – лишь холодное, брезгливое любопытство учёного, разглядывающего подползшую к его сапогу гусеницу.

– Я… я тут это… допрос чинил, – прохрипел Краг, его голос потерял всю свою лающую уверенность, став заискивающим и жалким. – Ведьма эта… дерзкая, как шайтан. Пришлось уму-разуму поучить. Для пользы дела, вестимо.

Святозар даже не удостоил его взглядом. Его внимание было приковано ко мне. Он смотрел не так, как его брат или боярин. Во взгляде Милаша была простая, животная похоть. Во взгляде Крага – злоба и жажда власти. Во взгляде великого князя было нечто иное, куда более пугающее. Он смотрел на меня так, как коваль смотрит на кусок необработанного железа, прикидывая, какой клинок из него можно выковать. Оценивал. Изучал.

– Поднимись, – приказал он. Голос был ровным, безразличным, и от этого приказа невозможно было ослушаться.

Я медленно, превозмогая боль в затылке, поднялась на ноги. Стояла перед ним, босая, в лохмотьях, с разбитой губой, но спину держала прямо. Весь мой страх, вся боль сжались в один тугой, ледяной комок где-то в животе. Я смотрела ему прямо в глаза, потому что знала: стоит мне отвести взгляд, и он раздавит меня, как букашку.

– Имя, – бросил он.

– Лира.

– Лира, – он словно попробовал имя на вкус, и оно ему не понравилось. – Мой брат и его верный боярин утверждают, что ты ведьма. Что ты погубила дитя и якшаешься с нечистой силой. Это правда?

Милаш тут же встрепенулся, желая вставить своё веское слово.

– Да я тебе говорю, Святозар, она…

– Я не с тобой баю, – отрезал князь, всё так же не глядя на брата. Холод в его голосе стал таким плотным, что, казалось, им можно было резаться. Милаш захлопнул рот и лишь злобно засопел, побагровев ещё сильнее.

Святозар снова посмотрел на меня, ожидая ответа.

– С духами якшаешься? – лениво поинтересовался он.

Я горько усмехнулась, и разбитая губа отозвалась острой болью.

– Не моя то прихоть, светлый князь. Проклятие, а не дар. Я их вижу. Слышу их скорбь. Иногда… иногда они меня слушают.

– И что же поведал тебе дух того ребёнка? – в его голосе проскользнуло едва заметное любопытство. Он не высмеивал, не сомневался – он задавал вопрос, как будто мы говорили о погоде или урожае.

– Его дух уже покинул тело, когда мать принесла его ко мне, – мой голос звучал хрипло, но твёрдо. – Хворь выпила его до дна. Но в доме их… там остался другой. Дух её свекрови, что умерла с год назад от тоски по мужу. Она не желала зла, лишь хотела утешить внука, забрать его с собой, подальше от слёз и горя. Она звала его, и мальчик, ослабленный болезнью, пошёл на её зов. Я пыталась объяснить это его матери, но горе лишило её разума.

Я говорила, и сама удивлялась своему спокойствию. Словно смерть Сиры выжгла во мне всё, кроме холодной, звенящей пустоты. Я видела, как чуть дрогнули брови Святозара. Он ожидал чего угодно – слёз, мольбы, проклятий, – но не такого спокойного, почти отстранённого ответа.

– Любопытно, – протянул он. – Ты говоришь о духах, как о надоедливых соседях.

– Для меня они и есть соседи. Незваные и вечные, – дерзко ответила я, глядя ему прямо в глаза.

– Отдай её мне, Святозар! – не выдержал Милаш, шагнув вперёд. – Я выбью из неё всю эту дурь! Будет у меня в тереме полы мыть да сапоги чистить! А ночью… ночью будет молитвы читать, грехи замаливать! Клянусь, через месяц станет шёлковой!

Он жадно смотрел на меня, и я видела в его глазах не только похоть, но и желание унизить, растоптать то, что ему не досталось. Он хотел сломать меня за мой плевок, за моё сопротивление.

Святозар наконец повернул голову и окинул брата долгим, тяжёлым взглядом. На его тонких губах появилась тень улыбки, но от неё по моей спине пробежал мороз. Это была улыбка волка, смотрящего на зарвавшегося щенка.

– Ты, братец, всегда мыслишь желудком да тем, что ниже, – с ледяной усмешкой проговорил он. – Тебе бы лишь девку в постель затащить да потешить свою требуху. А я мыслю о казне. О порядке. О пользе для княжества.

Он снова повернулся ко мне. Его взгляд стал жёстким, как сталь.

– Духов, говоришь? Лира, а родители у тебя кто? – кивнул Святозар, пристально смотря мне в глаза. Его взгляд был словно бурав, пытающийся проникнуть под кожу, в самые потаённые уголки души. Я не отвела взгляд, встречая его стальную волю своей, болотной, вязкой и упрямой.

– Кто был, того уж нет, – брякнула я под нос, но так, чтобы он точно услышал. Каждое слово было маленьким, острым камнем, брошенным в его сторону.

– А родом откуда? С этих мест? – не унимался он, его интерес был уже не праздным, а цепким, хищным.

Я обвела взглядом сырые стены, гнилую солому, остывающее тело Сиры.

– Такой меня болота породили…

– Остра на язык, не отнять, – задумчиво протянул великий князь, склоняя голову то направо, то налево, словно примериваясь. – Вот только… лицо мне твоё знакомым кажется. Давно не видал, но помню. Глаза… – он на миг замолчал, вглядываясь так пристально, что мне стало не по себе. – Такого цвета не видал. Вернее, видал, только у двух человек. У одной девчонки, совсем мала была тогда, когда видал её последний раз, и у её отца. Знатный колдун был. Сильный. Он тоже, ежели мне не изменяет память, с духами говорил. Велислав…

Имя ударило меня под дых, вышибая воздух из лёгких. Я не хотела, всеми силами старалась сдержаться, но тело предало меня. Я дёрнулась, едва заметно, но этого хватило. Давненько я не слыхала имени своего отца. Признаться, и далее бы не слыхала, вот только князь попал в самую больную точку, от того стало душно, словно кто-то накинул мне на голову тяжёлый мешок.

– Что? – глухо ахнул Милаш, теперь уставляясь на меня с новым, злым подозрением. Его пьяная похоть мгновенно испарилась, сменившись трезвым, животным страхом. – Быть того не может, змеёныш тот канул в болотах…