Он осёкся на полуслове. Я видела, как в его мутных глазах бешено закрутились шестерёнки, сопоставляя дважды два. Шрам на моей скуле. Мой возраст. Имя отца. Он тоже вспомнил. И теперь уже смотрел на меня налитыми кровью глазами, в которых плескался первобытный ужас убийцы, встретившего призрак своей жертвы. Краг тоже побледнел, его лоснящееся лицо приобрело землистый оттенок.

– Выжила, значит? – прохрипел он, и это был не вопрос, а констатация самого страшного для него факта.

– Ага, значит, она самая… его дочь… – победно, с кривой, хищной ухмылкой подытожил Святозар. Он наслаждался этим мигом, как гурман наслаждается редким вином. Он смотрел на брата и боярина, и в его глазах плясали злые, весёлые огоньки. – А ты её… как девку сенную завалить желал. Эх, Милаш, я тебя, считай, от быстрой расправы спас. Кто его ведает, чтобы она с тобой сотворила без амулета подчинения? Дочка Велислава – это тебе не крестьянка с поля. С такими надобно осторожнее.

– Уж, спасибо, брат, подсобил… – пробормотал Милаш, не сводя с меня пытливо-злобных, полных ненависти глаз. В его взгляде теперь смешались страх, злость и какая-то новая, извращённая жадность. Он больше не видел во мне просто девку. Он видел опасную тварь, которую во что бы то ни стало нужно загнать в клетку.

– Дело твоё, Милаш, но я бы сотню раз подумал, нужна ли такая в хозяйстве, даже ежели для постели хороша… – протянул Святозар, с явным удовольствием наблюдая за терзаниями брата. – Такая… игрушка может и пальцы откусить. Вместе с рукой.

– Ничего, – прошипел Милаш, облизнув пересохшие губы. – Зубки мы ей быстро обломаем. Все до единого. Я знаю, как с такими ведьмами обходиться. Отец её тоже был силён, да только и его на нож посадили. И эта сядет. Куда я скажу.

Святозар хмыкнул, довольный произведённым переполохом. Теперь он знал слабое место брата и его покровителя. И знал мой главный секрет. Он владел ситуацией полностью. Он не просто наблюдал, он дирижировал этим маленьким спектаклем унижения и страха.

– Толпа на площади требует крови, – напомнил он, возвращаясь к своему первоначальному плану, который теперь обрёл новые, куда более интересные краски. – Они видели смерть, они напуганы. И им надобно дать то, что их успокоит. Костёр – это, конечно, зрелищно, но дымно и невыгодно.

Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как мы все – я, Милаш и Краг – замерли в ожидании его вердикта.

– Вот что… – Святозар отбил пальцем с тяжёлым перстнем-печаткой какой-то свой, внутренний ритм. – Завтра на площади будет большая ярмарка, и невольников продавать станут… И её выставим.

Я замерла, не веря своим ушам. Продавать. Как скотину. Как вещь.

– А там, кто больше даст, тому и достанется, – продолжил он, и его голос был абсолютно бесстрастен, словно он говорил о мешке с зерном. – Польза казне, и толпа довольна будет – ведьму не отпустили, а продали в рабство. Всё по закону. Всё чинно.

– Что?! – взревел Милаш. – Продавать?! Да я её… Да я за неё…

– А ты, братец, ежели так сильно её желаешь, можешь поучаствовать в торге, – глаза Святозара сверкнули злым, насмешливым огоньком. – Наравне со всеми. Коли денег хватит, конечно. А то, я слышал, ты намедни в кости опять проигрался. Или у боярина Крага займёшь? Он, я вижу, тоже к девице неравнодушен.

Это был удар под дых. Публичное унижение. Милаш побагровел до корней своих редких, сальных волос. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог выдавить ни слова. Краг же сжал кулаки так, что побелели костяшки, и бросил на князя взгляд, полный яда.

– А ежели никто не пожелает купить такую… диковинку, – Святозар снова окинул меня оценивающим взглядом, – тогда – на плаху! Чтобы другим ведьмам неповадно было детей изводить. Справедливость должна восторжествовать. В том или ином виде.

Он развернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Слуга с фонарём поспешил за ним. Милаш бросил на меня взгляд, полный такой лютой, бессильной ненависти, что я поняла – он скорее даст меня сжечь, чем позволит кому-то другому купить. Он прошипел что-то похожее на проклятие и вывалился из камеры следом за братом. Краг задержался на мгновение, его глаза впились в меня, как два раскалённых гвоздя, обещая муки и смерть. Затем и он исчез в темноте коридора.

Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась. Засов со скрежетом встал на место.

Я осталась одна. В тишине. Рядом с остывающим телом единственного близкого мне существа.

Я медленно опустилась на колени. Слёз больше не было. Горя тоже. Внутри выжженной дотла души остался лишь холод. Холодное, твёрдое, как камень, осознание.

Всю жизнь я была вещью. Для отца – разочарованием, пустышкой, сосудом для непонятной силы. Для Милаша и Крага – объектом похоти, игрушкой, которую можно сломать. Теперь для великого князя – товаром. Пешкой в его изощрённой игре, которую он двигает, чтобы уязвить других, более сильных игроков. Он не просто продаёт ведьму, он выставляет на позор своего брата и его покровителя, заставляя их либо раскошелиться, либо признать своё поражение.

Завтра меня выведут на помост, будут оценивать, как лошадь, щупать, как рабыню, торговаться за мою душу.

Я прижалась лбом к холодным, мокрым прутьям решётки. Нет. Они не получат мою душу. Они могут купить моё тело, заковать его в цепи, заставить работать до седьмого пота. Но то, что было внутри… то, что видит духов и слышит шёпот ветра, то, чему учила меня Сира… это останется моим.

«Сила не в колдовстве, девка. Сила в том, чтобы выжить, когда весь мир хочет, чтобы ты сдохла», – прозвучал в моей памяти её тихий, шуршащий голос.

Я выживу. Я стану камнем. Твёрдым. Острым. И дождусь дня, когда этот камень можно будет бросить в лицо моим мучителям. Я дождусь. Даже если на это уйдёт вся жизнь.

ГЛАВА 5

ЛИРА

– А ну, шевелись, ведьма! Княжеский товар не должен опаздывать на торг!

Грубый толчок в спину вырвал меня из оцепенения. Два дюжих стражника, от которых разило потом, чесноком и дешёвой брагой, выволокли меня из смрадной темноты подземелья на залитую безжалостным утренним солнцем площадь. Я зажмурилась, ослеплённая, и в горле встал сухой, колючий ком. Мир взорвался звуками и запахами. Гомон сотен голосов, пронзительные крики зазывал, весёлый, до тошноты беззаботный наигрыш жалейки, громкий смех, плач ребёнка, ржание лошадей, визг жарящегося на вертеле поросёнка – всё это обрушилось на меня оглушительной, дурманящей лавиной. Пахло свежеиспечённым хлебом, мёдом, пряностями, горячим железом из кузни, конским навозом и вековой пылью, въевшейся в брусчатку. Яркие ленты трепетали на ветру, на лотках горами возвышались расписные горшки, цветастые платки-ширинки и блестящие поделки ковалей.

Весь этот весёлый, кипящий жизнью мир казался диким, нереальным кошмаром. Вчера он судил меня, улюлюкал и бросал камни. Сегодня он снова смеялся, торговался и ел сладкие яства, а меня вели на продажу, как последнюю скотину, как вещь, у которой отняли даже право на имя.

Меня грубо подтолкнули к высокому деревянному помосту в центре площади. На нём уже стояло несколько фигур – моя каменная клетка сменилась другой, у всех на виду, под тысячами любопытных и равнодушных взглядов. Двое дюжих, заросших щетиной мужиков с пустыми, выцветшими глазами, захваченные в набеге на пограничье; молоденькая, испуганная до полусмерти девчонка, лет четырнадцати, то и дело всхлипывающая и кусающая до крови губы; и дородная, багровая от стыда стряпка, обвинённая в краже серебряной ложки у хозяев. Она стояла прямо, не плакала, но её руки, сцепленные в замок, дрожали так мелко, что казалось, вот-вот рассыплются костяной пылью.

– А ну, становись в ряд, нечисть! – рявкнул пузатый, потный мужик в красной рубахе, очевидно, главный торгаш. Его маленькие, свиные глазки обежали нас оценивающе, прикидывая будущий барыш.

Он подтолкнул меня к остальным. Я споткнулась, но устояла на ногах, впившись босыми пальцами в шершавые, горячие от солнца доски.

«Ты – камень, – звучал в голове тихий, шуршащий голос Сиры, её последнее напутствие перед тем, как её дыхание оборвалось у меня на коленях. – Твёрдый. Острый. Пусть они точат об тебя свои зубы, пусть ломают клинки. Камень не чувствует. Камень просто есть».

Я подняла голову и обвела толпу взглядом. Сотни лиц. Любопытные, равнодушные, злобные, жадные, похотливые. Они сливались в единую пёструю, колышущуюся массу, в многоголовое чудище, жаждущее зрелищ. Я искала одно лицо. И нашла. В первых рядах, в окружении холуёв, распихивающих простой люд, стоял Милаш. Он был одет в новый, ещё более дорогой и тесный кафтан кармазинного цвета, расшитый золотом так густо, что слепил глаза. Его багровое лицо лоснилось от пота и предвкушения. Он не просто смотрел на меня – он пожирал меня глазами, уже ощущая вкус своей победы, своей мелкой, гнусной мести за вчерашнее унижение. Он был абсолютно уверен, что я достанусь ему, что он раздавит меня, как букашку, посмевшую проползти по его сапогу.

Торг начался. Пузатый торгаш, хлопнув в ладоши для привлечения внимания, принялся расхваливать товар.

– Глядите, люди добрые! Два работника – зверюги! Не люди, а волы! В поле пахать, камни таскать – цены им нет! Ни болезней, ни жалоб от них не услышите! Кто даст десять серебром за пару?

Какой-то приземистый боярин в бобровой шапке, лениво ковырявший в зубах щепкой, небрежно махнул рукой.

– Пятнадцать, и забираю обоих.

– Пятнадцать! Щедрая цена от боярина! Кто больше? – заорал торгаш, но желающих не нашлось. Никто не хотел тягаться с местным богатеем из-за двух пленных. – Пятнадцать, раз! Пятнадцать, два! Продано боярину! Увести!

Стража грубо стащила мужиков с помоста. Те даже не сопротивлялись, шли с покорностью обречённых, глядя себе под ноги, словно уже не чаяли увидеть небо.

Следующей была стряпка.

– А вот хозяюшка! И стряпать горазда, и телом дородна! Не ленива, не болтлива! Язык за зубами держать умеет! Всего-то за ложку серебряную в неволю попала! Кто возьмёт добрую работницу за пять серебрушек?

За неё поторговались чуть дольше. Хозяин корчмы и жена лавочника долго препирались, выкрикивая цены, перебивая друг друга и яростно жестикулируя.

– Шесть! – провизжала жена лавочника, ткнув пальцем в сторону стряпки. – И ни медяшкой больше!

– Шесть и гривна! – пробасил корчмарь. – Мне на кухне такая баба нужна, чтобы тесто месила, а не сопли по углам размазывала!

В итоге стряпка ушла за семь монет и две медные гривны к лавочнику. Её увели, и она, уходя, бросила на меня быстрый, полный сочувствия взгляд, от которого внутри что-то болезненно сжалось.

Когда очередь дошла до плачущей девчонки, Милаш, которому, видимо, надоело ждать, не выдержав, шагнул вперёд.

– Три серебром, и хватит с неё! – рявкнул он, бросая монеты на помост. Они звякнули сиротливо и покатились по доскам.

Никто не посмел перебить. Толпа затихла, боясь даже дышать в его сторону. Его люди тут же грубо схватили рыдающую девушку и уволокли её прочь, её отчаянный, тонкий плач потонул в шуме толпы. Милаш сделал это играючи, небрежно, чтобы показать всем, кто здесь хозяин. Чтобы напомнить, что любая жизнь здесь стоит ровно столько, сколько он готов за неё заплатить.

Он повернулся ко мне, и на его сальном лице расплылась торжествующая ухмылка. Теперь моя очередь.

– А теперь – главный товар! – взревел торгаш, хватая меня за плечо и разворачивая лицом к толпе. Его рука была липкой и неприятной, и я с трудом подавила желание вцепиться в неё зубами. – Диковинка! Ведьма болотная! Говорят, с духами бает и хвори напускает! Но молода, жилиста! Глядите, какая стать! Ежели кнут добрый к ней приложить да обручье невольника надеть – будет и в поле пахать, и в постели ублажать! Любому господину утеха! Кто даст первую цену за дикую кошку? Ну же, бояре, не скупитесь!