Последняя граница (страница 5)
Ну вот, начинается, тоскливо подумал Рейнольдс. До Будапешта еще тридцать миль, но Сендрё больше не в силах ждать. У Рейнольдса не было никаких иллюзий, никакой надежды. Он видел секретные документы, касающиеся деятельности венгерской политической полиции за год, прошедший после кровавого октябрьского восстания 1956 года, – читать их было кошмаром: трудно было поверить, что сотрудники ДГБ (в последнее время департамент стали называть УГБ) принадлежат к человеческому роду. Где бы они ни появлялись, они несли с собой ужас и разрушение, жизнь, подобную смерти, и саму смерть – медленную смерть стариков в лагерях для спецпереселенцев и медленную смерть молодых в исправительных лагерях, где заключенные превращались в рабов, быструю смерть от казней без суда и следствия, смерть с безумными криками тех, кто не выдерживал самых отвратительных пыток, когда-либо придуманных как воплощение зла, затаившегося глубоко в сердцах сатанистов-извращенцев, находящих свое место в политической полиции диктаторских режимов по всему миру. И ни одна тайная полиция в наше время не превзошла и даже не сравнялась с венгерским ДГБ в чудовищных зверствах, бесчеловечной жестокости и всепроникающем терроре, с помощью которых он держал потерявших всякую надежду людей в страхе и рабстве: он многому научился у гитлеровского гестапо во время Второй мировой войны и усовершенствовал эти знания у своих нынешних официальных хозяев, НКВД России. Но теперь ученики превзошли своих учителей, разработав изощренные и гораздо более эффективные методы устрашения, от которых волосы на голове дыбом встают и которые другим и не снились.
Но полковник Сендрё еще не наговорился. Он повернулся, взял с заднего сиденья сумку Рейнольдса, поставил ее себе на колени и попытался открыть. Но замок на ней был заперт.
– Ключ, – попросил Сендрё. – И не говорите мне, что его нет или что вы его потеряли. И вы, и я, как мне кажется, господин Буль, уже давно прошли этот детсадовский этап.
Так и есть, мрачно подумал Рейнольдс.
– В пиджаке, в кармашке бокового кармана.
– Достаньте его. А заодно и ваши документы.
– Мне их не достать.
– Позвольте мне.
Рейнольдс поморщился, когда ствол пистолета Сендрё уперся ему в губы и зубы. Полковник вынул бумаги из его нагрудного кармана с профессиональной ловкостью, которая сделала бы честь опытному карманнику. Через секунду Сендрё уже сидел на своей стороне машины, а сумка была открыта: почти мгновенно, не задумываясь, он вскрыл холщовую подкладку, извлек несколько сложенных вдвое документов и стал сравнивать их с теми, что достал из карманов Рейнольдса.
– Так-так-так, господин Буль. Интересно, очень интересно. Подобно хамелеону, вы моментально меняете свою личность. Имя, место рождения, профессия, даже национальность – все меняется в одно мгновение. Поразительная способность к перевоплощению. – Он изучал два комплекта документов, держа по одному в каждой руке. – Каким же из них нам поверить, если им вообще можно верить?
– Австрийские бумаги фальшивые, – пробурчал Рейнольдс. Он в первый раз за все это время перешел с немецкого на беглый разговорный венгерский. – Я получил известие, что моя мать – она много лет жила в Вене – умирает. Мне пришлось их сделать.
– А, ну конечно. И что же с вашей матерью?
– Ее больше нет. – Рейнольдс перекрестился. – Вы найдете некролог в газете за вторник. Мария Ракоши.
– Я был бы очень удивлен, если бы не нашел его там.
Сендрё тоже заговорил по-венгерски, но не так, как говорят в Будапеште, – Рейнольдс был в этом уверен: он промучился много месяцев, изучая особенности современного говора венгерской столицы с бывшим профессором языков Центральной Европы Будапештского университета. Сендрё продолжал:
– Ну да, трагическая интерлюдия. Обнажаю голову в молчаливом соболезновании – метафорически, как вы понимаете. Итак, вы утверждаете, что ваше настоящее имя – Лайош Ракоши? Имя очень известное.
– Да, распространенное. И да, настоящее. В архивах вы найдете мое имя, дату рождения, адрес, дату вступления в брак. А также мои…
– Избавьте меня от этого. – Сендрё протестующе поднял руку. – Я не сомневаюсь. Не сомневаюсь, что вы сможете показать мне ту самую школьную парту, на которой вырезаны ваши инициалы, и даже предъявить девочку, которой вы носили после школы портфель. Все это не произведет на меня ни малейшего впечатления. Вот что меня впечатляет, так это необычайная тщательность и усердие, проявленные не только вами, но и вашим начальством, которое так великолепно подготовило вас для задуманной им миссии, в чем бы там она ни заключалась. Кажется, я никогда еще ни с чем подобным не сталкивался.
– Вы говорите загадками, полковник Сендрё. Я всего лишь обычный житель Будапешта. И могу это доказать. Ладно, мои австрийские документы действительно фальшивые. Но у меня умирала мать, и я готов был рискнуть и пойти на неблагоразумный поступок, но преступлений против своей страны я не совершал. Вы ведь понимаете это. Если бы я захотел, то мог бы уехать на Запад. Но я не захотел. Моя страна – это моя страна, и Будапешт – мой дом. Поэтому я и вернулся.
– Небольшая поправка, – пробормотал Сендрё. – Вы не возвращаетесь в Будапешт, вы туда едете – надо полагать, впервые в жизни. – Он смотрел Рейнольдсу прямо в глаза, и вдруг выражение его лица изменилось. – Сзади!
Рейнольдс обернулся и через долю секунды понял, что Сендрё выкрикнул по-английски, – но ни глаза Сендрё, ни его интонация ничем не выдали его намерения. Рейнольдс медленно повернулся обратно. На его лице была написана почти скука.
– Детский трюк. Я говорю по-английски, – он заговорил на английском, – почему я должен это скрывать? Мой дорогой полковник, если бы вы были будапештцем – а в действительности это не так, – то вы бы знали, что по крайней мере пятьдесят тысяч из нас говорят по-английски. Почему к знанию языка, которым владеют столь многие, нужно относиться с подозрением?
– Клянусь всеми богами! – Сендрё хлопнул себя ладонью по бедру. – Великолепно, просто великолепно! Во мне просыпается профессиональная ревность. Чтобы британец или американец – думаю, все-таки британец, ведь американскую интонацию почти невозможно замаскировать, – говорил по-венгерски как житель Будапешта, да еще так же безупречно, как это делаете вы, – достижение немалое. Но чтобы англичанин говорил по-английски с будапештским акцентом – это выше всяких похвал!
– Ради бога, какие тут могут быть похвалы. – Рейнольдс уже почти перешел на крик, в его голосе слышалось раздражение. – Я правда венгр.
– Боюсь, это не так. – Сендрё покачал головой. – Ваши хозяева превосходно вас обучили – любая шпионская организация мира выложила бы за вас, мистер Буль, целое состояние. Но одному они вас не научили, и не могли научить – умонастроениям народа, потому что они не знают, каковы они. Думаю, мы можем говорить открыто, как два умных человека, и обойтись без пафосных патриотических фраз, предназначенных для… э-э-э… пролетариата. Коротко говоря, это умонастроения побежденных, охваченных страхом, запуганных слуг, не знающих, когда длинная рука смерти протянется и коснется их. – Рейнольдс в изумлении смотрел на полковника – этот человек, должно быть, невероятно уверен в себе, – но Сендрё не обращал на него внимания. – Я перевидал множество моих соотечественников, мистер Буль, которым, как и вам, предстояли мучительные пытки и смерть. Большинство из них бывают просто парализованы, некоторых очевидным образом охватывает ужас, и они плачут, а какая-то малая часть из них впадает в ярость. Вы никак не вписываетесь ни в одну из этих категорий – хотя должны были бы, но, как я уже сказал, есть вещи, о которых ваши хозяева не могут знать. Вы холодны и бесстрастны, все время что-то планируете, просчитываете, в высшей степени уверены в своей способности извлечь максимальное преимущество из малейшей представившейся возможности и без устали выжидаете появления такой возможности. Будь вы человеком помельче, мистер Буль, вам не было бы так легко отрекаться от себя прежнего…
Внезапно он замолчал, протянул руку вверх и выключил лампочку наверху – как раз в тот момент, когда Рейнольдс услышал гул приближающегося автомобиля, – поднял стекло, ловко выхватил из руки Рейнольдса сигарету и затушил ее сапогом. Колеса приближающейся машины – едва различимого расплывшегося пятна за слепящими лучами фар – бесшумно катились по укатанному снегу дороги. Полковник ничего не говорил и не делал никаких движений, пока автомобиль не проехал мимо и не скрылся в западном направлении. Как только он исчез из виду и звук стих, Сендрё дал задний ход и выехал обратно на шоссе, ведя свою большую машину по опасной дороге сквозь мягко падающий снег почти на предельной скорости.
Прошло больше полутора долгих, тягучих часов, прежде чем они достигли Будапешта, – в другую погоду тот же путь можно было бы проделать вдвое быстрее. Но снег – завеса из больших, похожих на перья хлопьев, белым вихрем внезапно закружившихся в лучах фар, – падал все обильнее, ехать приходилось все медленнее, иногда почти со скоростью пешехода. С трудом работающие дворники, сгоняя налипающий снег в рифленые гребни на середине и по бокам ветрового стекла, ходили по все более узкой дуге, пока наконец совсем не остановились. Не меньше десяти раз Сендрё приходилось останавливаться, чтобы очистить ветровое стекло от скопившегося снега.
Незадолго до городской черты Сендрё снова съехал с шоссе и рванул сначала по какой-то узкой извилистой дороге, затем с нее свернул на другую и так проделывал по нескольку раз. На многих участках, где глубокий снег лежал ровно, коварно маскируя границу между дорогой и кюветом, было явно видно, что их машина с начала снегопада проезжала здесь первой, но, несмотря на то что Сендрё был полностью сосредоточен на дороге, его взгляд с неусыпной, почти нечеловеческой бдительностью каждые несколько секунд соскальзывал на Рейнольдса.