Папа молчал, хотя был единственным из нас, кто здесь родился. Лёша с мягким хлопком открыл шампанское, и мы выпили за дело Антона. Рядом с мамой стоял лишний стул, и иногда во время разговора она клала руку на его спинку.

После ужина я вышла к воде: волны шелестели книжными страницами. Звезд над этой чернотой неестественно много, почти как на юге. Сейчас земля явно не вибрировала, а уже берегла сон тех, кто зимует.

Через стеклянную стену я посмотрела на наш стол и достала телефон, чтобы сделать фотографию. Чик. Быть может, еще через двадцать лет мы снова повторим эти снимки. Какими мы будем тогда?

На фотографии мы – как в аквариуме: Лёша скроллил что-то, прикрывшись бахромой скатерти. Папа отсел подальше в кресло вместе с бокалом вина. Антон с уставшей улыбкой слушал маму, осторожно кивая. Снаружи холодно, а внутри тепло и светло от волшебного солнца. Папа часто говорил мне и братьям, что мы – желанные дети. Все меняется, но что-то навсегда останется неизменным.

Всю ночь леденели ноги, и я, натягивая в темноте все теплое, что у меня было, изо всех сил ругала Антона. За то, что позвал нас сейчас, а не тогда, когда все будет доделано. Словно с нами можно потренироваться, а потом позвать уже настоящих людей.

За стеклянной стеной пошел крупный снег. Недалеко от меня на парковке горел фонарь, и снег сыпался в его свете удивительно, как овечья шерсть. Я прочитала где-то, что человеку хорошо жить тогда, когда он может сам себя выручить. Встала и налепила сразу три перцовых пластыря. Кожа разгорелась, стало чуть теплее. Засыпая, поймала себя на том, что переживать о чем-то новом приятно. Даже мерзнуть приятно, потому что меньше думаешь о спине.

Проснувшись, я приподнялась в кровати. Взглянула на экран телефона: уже почти восемь, но ощущается, я бы сказала, на пять. Присмотрелась: на туманном берегу стоял папа и преступно курил.

Я сняла с одеяла пуховик, который грел меня ночью, надела его и тоже вышла. Но папы уже не было, остался только туман. Я стала оглядываться в каком-то необъяснимом страхе, что ночью мой домик перенесли, и я теперь в другом месте. Прошла вперед и наконец увидела вдалеке папу, скользнувшего из одного облака в другое. Я пошла за ним: он бодрой походкой двигался к парковке. Наверняка решил съездить за кофе и отогреться в машине.

– Так уж и быть, я тебя не сдам, – осторожно сказала я, подходя со спины.

– И что хочешь взамен? – папа не повернулся.

– Возьми меня с собой. Ты за кофе?

Папа повернулся. Брать меня с собой ему не хотелось.

– Конечно, сгоняю за кокосовым рафом и пончиками.

Папа стал чистить машину, хотя этого можно было и не делать, а потом замер. Я уже давно выучила: папа замирает так перед тем, как надо выкручиваться и отвлечь внимание. После того как мы решили не возиться с деревенским домом, папа почти каждый вечер возвращался из офиса, еле держась на ногах. Братья этого не замечали, а мама не выходила из комнаты. Я встречала папу вместо нее. Спрашивала: ты что, пьяный? Папа замирал, а потом, старательно подбирая слова и краснея, отвечал, что пьян понарошку, чтобы меня удивить. А на новогодней «Балтике» был значок – колпак. Папа говорил, что пиво безалкогольное, потому что Деды Морозы на службе не пьют.

– Знаешь, почему бычок называется бычком? – краснея, спросил папа.

– Почему?

– Папиросы в честь этих мест – «Беломорканал». Сокращенно – БК. «Дай мне бэка, быка». И если целая сигарета – бык, то окурок, соответственно, – бычок.

– Ну, буду знать. Так ты за кофе?

Папа закинул щетку в машину. Удивительно, как мы растем и меняемся, а отношения остаются такими же, как были.

– В этих местах, кстати, все подходят неожиданно, имей в виду. Как из леса. И духи, и звери, и люди. И я всегда к этому готов, между прочим. Поэтому не испугался.

Я осторожно попробовала разогнуться. По утрам тяжелее всего: нужно расхаживаться. Тогда к обеду можно распрямиться полностью.

– Тебе надо хороводы водить – безопасно, спина не будет болеть, – продолжал папа. – Даже бабульки вон танцуют и радуются, каждой лет по триста… И в хоре петь. Какой тут хор был, ты бы знала!

– Я видела в записи. И хор, и как танцуют.

– Да и вживую видела, неужели не помнишь? Мне только такие танцы и нравятся. Идешь, куда поведут, ничего не видишь и не понимаешь, смотришь только в одну сторону, на впереди идущего, споткнешься – все пропало, но все равно куда-нибудь да дотащат.

Мы так и стояли, замерли: вокруг туман, папа не мог сесть в машину из-за меня, а я не хотела уйти.

– Карельские я плохо помню.

– Странно. А свадьбу помнишь? Мы смотрели как-то.

– Свадьбу помню. И церковь мамину помню, как ездили.

– Там сейчас камни одни, нет никакой церкви…

– Сопливую гору помню.

– Ну, это само собой. – Папа сложил на груди руки – закрылся окончательно. – А похороны?

– На похороны меня не пускали.

– Мама?

– И не только. Значит, ты не за кофе, а в деревню?

Иногда в папе виден ребенок. Я вообще подмечала ребенка во всех, и в бывшем муже тоже. Заглядываешь в глаза, а в них – комнаты. И ребенок обиженный в уголке, а за окном – такой же туман.

– Хотел проверить, ага, как оно… Но там дороги нет, считай. Тоже поедешь?

– Поеду. Согреюсь, в конце концов.

Папа посмотрел куда-то в пол.

– Поехали, но если соберешься быстро.

– Там, кстати, есть фотка, где мы с тобой вдвоем на дереве, – зачем-то сказала я. – Вот ее надо повторить.

– Ладно, ладно. Жду тебя.

Я вернулась в дом и спряталась в туалете, чтобы переодеться. Мельком посмотрела в мамин домик, в домики Лёши и Антона – кажется, все спали, волшебное солнце выключено. Я налепила под глаза патчи. Взяла все фотографии и бумажки, что у меня были, и скинула в карман пуховика.

Тумана стало меньше, появилась вода. У парковки папа снова курил, как будто хотел накуриться на весь день вперед. Когда увидел меня – кивнул глазами. Мы сели, и я расслабленно выдохнула: горячее сиденье, теплая машина.

– Слушай, – папа вцепился бледными руками в горячий руль. – А что такое «глымпинг»?

– Глэмпинг, – я пристегнулась. – Глэмпинг – это когда красиво…

– Но не тепло?

– Тепло тоже. Но в первую очередь – красиво.

– То есть ты тоже не знаешь?

– Ну прям вот так точно – нет, если честно.

– Ну вот, а налепила себе под глаза эти штуки…

Папа, цокнув, достал из кармана телефон и какое-то время изучал что-то.

– Glamour camping, между прочим, – он посмотрел на меня снизу вверх, как недовольный учитель. – Есть даже статья в «Википедии». То есть вот это им, получается, было нужно? У нас просто слова такого не было, Жень. А теперь оно есть! И стало понятно, что и как делать.

Ехали молча. Хотели заехать за кофе, но нашли его только недалеко от вокзала, в пластиковом мягком стаканчике. Там же съели сосиски в тесте и калитку с вишней. Заспанный продавец убирал за кем-то пластиковые тарелки и высыпал с них крошки в рот.

Потом проехали насквозь весь Медвежьегорск и свернули на извилистую гравийку, ведущую через лес. Я написала маме отложенное сообщение, что мы скоро вернемся. Связь то появлялась, то исчезала совсем.

Сначала я смотрела в окно, потом достала конверт с фотографиями. Вперемешку с ними старые, полупрозрачные бумажки, фантики, ошметки сухих листочков и розовых лепестков, детские письма – как открытые, так и даже нераспечатанные. Я вспомнила, что готовилась тогда к экзаменам, а скучающие деревенские писали какую-то ерунду.

– Женя! – папа стал ехать тише. – Смотри.

Перед нами петлял белый заяц. Не убегал в лес, а несся по дороге перед машиной. Папа не разгонялся.

– Главное, что петляет.

– Надо тут ехать очень осторожно, – сумничала.

– Да я понимаю. Ты, когда маленькой была, – всех насекомых спасала. Антон ловил бабочек, а ты их ночью выпускала.

– Я вообще тогда все знала, как правильно.

– Это ты за мамой повторяла.

– Ну уж!

Заяц наконец юркнул в кусты, и папа разогнался снова. Дорога шла серпантином. Я отложила бумаги, потому что стало мутить. Повернулась к папе и увидела, как он сосредоточенно смотрит на дорогу, наморщив мягкий лоб, собрав брови. Я чувствовала, что он волнуется. В сегозерском детдоме папу еще шестилетним выбрала бездетная семья питерских бизнесменов, мои будущие некровные бабушка с дедушкой. Папа говорил – за васильковые глаза, обожженную руку, а еще за то, что мало ругался матом.

В Питере его отдали в лучшую школу, куда он чаще всего ездил с водителем. Выделили ему красивую мальчиковую комнату с машинками и солдатиками, а еще с такими же васильковыми стенами. Папа говорил, что никогда не играл в ненастоящее, – он не понимал смысла игрушек. Рассматривал солдатиков и щупал, но совсем не знал, что с ними делать.

Бабушка и дедушка оставили папе огромный фармацевтический бизнес, который за несколько лет он привел к уверенному банкротству. Продал все, что было, и только после этого как будто и выдохнул.

– Сопливая гора, – кивнул папа в сторону.

– Ага.

– На карте она, кстати, не отмечена, только местные знают. А еще мы Остречье проезжали – там старообрядцы жили.

– Ты никогда не рассказывал.

– А чего рассказывать? Я сам плохо знаю.

– А ты слышал про мальчика на острове?

– Конечно. Везучий.

– В смысле?

– Мог утонуть, а выжил.

Я молчала и смотрела в окно. Вдоль дороги шел белобородый дед с почтовой сумкой наперевес. Он показался мне очень знакомым – я рассматривала его в зеркало заднего вида, пока мы снова не повернули.

– Я тоже везучий. Помню, мелким, уже в Питере, услышал странные звуки ночью, взял нож с кухни и пошел проверять. Вышел из кухни, всюду включил свет, а в комнате грохот: вернулся – на кровати книжный стеллаж лежит. Завалился, все детские книжки-сказки на меня бы посыпались, дверцы стеклянные битые на простыне.

– Да, эту историю ты рассказывал… Я в ней, конечно, ярче всего запомнила, что ты с ножом пошел преступника ловить.

– Защищался, никому вокруг не доверял. Но это в самом начале было, пару месяцев, может, с переезда. Но, видишь, успокоился. Ни один из моих дружбанов так не успокоился, защищались всю жизнь. Кто-то выжил из них, не забухал, не скололся, не снюхался, но тогда в тюрьме сидит. Такое было время еще, знаешь… Дичали детдомовские быстро. Хотя я и не совсем детдомовский, выходит. Незнамо что. Знаешь, кстати, что с ножами тогда сделали кухонными? Меня же спалили сразу, что нож в руках.

– Что?

– Ничего. Как лежали ножи на кухне, так и оставили их лежать. Доверяли мне, ты понимаешь? Вот это – уже не везение. Это – чудо, на котором меня вытянули. Я это понял чуть позже, но тогда тоже понял, просто не головой, а как-то по-другому.

Кажется, папа никогда не говорил так много. Не отвлекаясь от дороги, он разблокировал экран и включил музыку. Снова молчали, и снова я смотрела в окно. Папа всегда мечтал сделать что-нибудь в Сегозерье, рядом с детским домом. Выросший Антон же говорил, что вода в Сегозере коварная, дороги ужасные, места неудобные. Онега известнее и надежнее, ближе к железнодорожному вокзалу и главным карельским местам. Рядом водопад Кивач, Кижи и место съемок фильма «Любовь и голуби». До Петрозаводска можно доехать на такси, а к Сегозеру такси из Петрозаводска просто так не поедет. Антон смотрел на место расчетливо и цепко, с точки зрения бизнесмена. Мама и папа – с точки зрения то ли совести, то ли стыда.

– А вот тут деревня Евгора – сейчас уже и нет там никого как будто. У меня кровный дед был отсюда, тоже не выжил, но по глупости. Потом говорили, что он пошел на зимнюю рыбалку и не мог отвлечься никак, пописал в лунку. Так делать ни в коем случае нельзя.

– Примета, что ли, плохая?

– Он обоссал стол водяного. Говорили потом, что весь стол ему залил, прямо в блюда. Оскорбил хозяина Сегозера. А тот болезни насылает на раз. Дед ходил даже извиняться потом, наклонялся к лунке и просил прощения… Не простили.