Рупа раз за разом сплевывала красным бетелем в плевательницу – зубы уже стали оранжевыми от долгого жевания. О каком выборе он говорит? Никто не знал ответа. Всего лишь раз очнувшись от мучительных снов, Ману повернулся к ней и, плотно сомкнув глаза, завел бессвязные речи:

– Когда я был на небесах, Рупа, и посадил себе в глаз этого паука, я почувствовал, как он плетет странную паутину, сотканную из железных канатов и золотых нитей. И паутина эта открывает мои уши и заставляет меня слышать многое. Нет, не так! Услышь меня, любовь моя! Понимаешь, кто-то шептался? Я не знал языка, но умолчания в этих речах полны были предложений. Поступивших неизвестно от кого, но смертельных по сути. И я пробуждаюсь во тьме, ожидая, что я узрю их… Может, это было лишь грядущее, возможно, это лишь мои способности к предсказаниям глумятся надо мной, мне неведомо. Но эти видения, эти предложения… Они останутся невысказанными, покуда я не отрину заботы о настоящем… О нет, я не могу! Айран Мачил нужно спасти! – Для столь тяжко больного человека это была слишком долгая речь. Он замер, чтобы отдышаться, а затем вновь повернулся к ней, все так же не размыкая век. – Коли я не воспользуюсь этой новой силой, чтоб ныне позаботиться о городе, он будет разрушен, но, если я не узрю грядущее ныне, мы, так и не прозрев, будем двигаться к нему же до тех пор, пока мир не исчезнет во льду и огне. Но кого мне выбрать? Мой народ или мою расу? – Он говорил это с огромной страстью – так голодный мог бы просить еду, и Рупа сказала ему то, что он и жаждал услышать:

– Знай я, что сегодня мой последний день на земле, первое, что я бы сделала, – посадила дерево. Цивилизация развивается, когда ее главы рубят деревья, чтобы на появившихся землях возникли города, которые они уже никогда не увидят, – проронила Рупа, немного запоздало осознав, что эта метафора не совсем подходит Айран Мачилу – городу, который веками не видел смерти. И все же она настойчиво продолжила: – Делай то, что должен! Мир оценит твою жертву, когда твои дела станут лишь воспоминанием.

И тогда Ману слабо кивнул, потребовал пергамент и перо и, закатив глаза, погрузился в дремоту. Это произошло три дня назад, и с тех пор его состояние не изменилось.

Внезапно нахмурившись, Рупа вытерла мужу подбородок. Неуклюжая Акути позволила ему забрызгаться кхиром. Казалось, что дочка попросту не хочет учиться быть женщиной. Однажды Акути взойдет на трон – можно лишь надеяться, что это случится, когда Ману заберет всех домой. Но царица, неспособная управляться даже у себя дома, не сможет привести к расцвету истощенные остатки человеческой расы. Рупа надеялась, что, когда Акути увидит больного отца, это пробудит в ее душе чувство долга, но, увы, ничего не изменилось. Девушка подчинялась приказам, но делала это совершенно неискренне и неграциозно. Вчера, когда Рупа попросила ее закапать в глаза отцу лавандовые капли, Акути пораженно глянула на нее и, зажмурившись, яростно и безмолвно замотала головой – и делала она это до тех пор, пока Рупа не приказала ей уйти. Возможно, Акути просто хотела проверить, насколько далеко все может зайти, понимая при этом, что сама Рупа не отойдет от постели Ману. Что ж, Рупа Вайвасвата из Айрана Мачила была не из тех женщин, кого легко укротить кнутом.

Рупа покачала головой и постаралась не думать об Акути и Айране Мачиле. У нее были другие неотложные дела. Она просто позволила мужу писать и дальше, все так же не приходя в сознание. Это все, что она могла сейчас для него сделать. Содержать его в чистоте, пополнять запас перьев… И просто позволить ему умереть.

На нее нахлынули непрошеные горькие воспоминания обо всех тех планах, которыми они некогда делились между собой: как они, сговорившись до восхода солнца, отбросив в сторону шлемы, летели по небу на хранителях ветра, вскинув головы к отражениям в небесах.

– Я так близок, – пообещал тогда он ей, – близок к тому, чтобы найти способ избавить нас от яда этого чуждого мира, найти способ обуздать фурий, дабы они помогли нам построить новую цивилизацию. Похожую на Айран Мачил, где мы так же будем не тронуты разложением, но сможем там расти, умирать, испытывать чувство голода, стать наполовину божествами, наполовину прахом.

– Как дэвы, Дети Света?

– Совсем как дэвы, любовь моя. Тебе ведь понравится мир, что будет немного похож на их и немного – на этот.

– Я бы предпочла вернуться на Поверхность, – ответила она тогда, – вернуться домой с тобой, чтобы ты был рядом, покуда будут меняться сезоны. Мы ушли оттуда лишь для того, чтобы спасти то, что осталось от человечества, от Всемирного потопа. Я знаю, большая часть континентов все еще под водой, но есть земли, которые сохранились, и есть те, что заново восстали из-под власти океана. Мы могли бы присоединиться к Семи Племенам и помочь им возродиться. Мы могли бы трудиться под солнцем, пряча свои мысли и снова боясь старости и потерь и воспринимая друг друга как нечто должное, где мы сможем ухаживать за деревьями, усыпанными апельсиновыми цветами. Деревьями, выросшими из земли, а не созданными магией. Ибо там мы сможем снова… стать людьми, смертными и несовершенными.

– Ты хочешь вернуться на Поверхность, – резко спросил он, – чтобы перед нами вновь распахнулись двери, ведущие к болезням, разложению, смерти, где мы снова познаем страдание?

– Лишь страданием можно измерить счастье. Впрочем, мне хватит и того, что ты лишь покажешь нам выход. Мне невыносимо видеть, как мои девочки еще на десятилетие застрянут в одной поре, плетя свои детские косички и играя с деревянными игрушками. Я хочу увидеть, как они выйдут замуж и будут создавать свои семьи, начав править человечеством вместе со своими мужьями. И я хочу, чтобы мой муж лежал на этой кровати, пока он мне окончательно не надоест.

Судьба крайне жестоко исполнила это желание.

Она вздохнула и бесшумно вышла в приемную, присев за стол и принявшись просматривать сообщения, присланные маршалами для Ману. Бедные солдаты. За последние три дня спокойствие покинуло их лица, сменившись тревогой, а затем их черты словно бы и вовсе окаменели. Начавшийся бунт дополнился множеством кошмаров. Массовые убийства, совершенные Этари. Внезапная удача у Семи Племен. Нападение Д’рахи. Внезапные нехватки то того, то этого. Марш живых мертвецов. Может, ничего из описанного и не случилось. Может, случилось все это. Но во время бунта была разрушена половина домов у дальнего края Айрана Мачила. А потом эти погромы и вовсе как-то просочились в большие библиотеки и, судя по ползущему везде дыму, безудержно разбушевались везде. Гарнизон Ману вышел на улицы, дабы жестоко подавить мятеж. В былые времена достаточно было проломить десяток черепов – и это бы запугало Айран Мачил. Но не в этот раз. Казалось, что терпение жителей лопнуло и они дали войску отпор. Ответы на сообщения она рассылала очень быстро, но ей все время казалось, что она просто просит маршалов продержаться еще день, пока Ману не поправится. Рупа уже и сама понимала, что больше не может верить собственной лжи. Пришло время взять дело в свои руки. Она развернула первый свиток, заполненный мелким, неразборчивым почерком. Она наклонилась к нему поближе, нахмурившись вчитываясь в слова «чума» и «глаза», – и вдруг вздрогнула. Голос, повторявший сделать выбор, смолк. Неужели он… покинул этот мир?

– Рупа… – Голос Ману скрипел, как ржавые петли. Поняв, что он пришел в себя, Рупа ворвалась в комнату, случайно уколовшись об острие выпавшего из рук Ману пера и выругалась. Отмахнувшись от боли, она потянулась за опиумом, но Ману покачал головой: – Я сделал неправильный выбор, Рупа. Я должен был найти способ спастись, и я думал, что нашел его. Но в итоге… вышло нечто иное. Теперь я боюсь то создание, которым пытался управлять. Я приковал его к себе взглядом, но оно прошло сквозь мой разум, как нить через иглу. Все, что ныне вижу, прошито его цветами. Скоро оно вырвется, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить это.

Создание? Что за создание? О чем он там бормочет?

– Я не могу контролировать видения, я не могу контролировать это создание. – Ману свернулся калачиком, и тело его, больше похожее на мешок с костями, дрожало, и сам он напряженно дышал, стиснув зубы и свистя, как кузнечные мехи.

– Я не понимаю, Ману. – Рупа осторожно стянула с него покрытое красными пятнами покрывало и вскрикнула. Вся его грудь была исколота осколками стекла, и раны образовывали письмена, которые она не осмеливалась прочесть. Ману внезапно схватил ее за запястье. Глаза его наконец распахнулись и уставились на нее. И один глаз был все таким же теплым, карим, как всегда у Ману, которого она любила. А второй – где зрачок растворился в золотом топазовом океане – принадлежал чудовищу.

– Пожалуйста, Рупа… – прошептал Ману, и дыхание его было горячо, а слова холодны. – Беги!

III

Обрывки их разговора вонзились в спину Ману задолго до того, как их шаги достигли комнаты. Слух его сейчас был необычайно обострен. Возможно, это из-за нервов. Это было так приятно, так освежающе – чувствовать себя столь уязвимым, столь живым, – так что сейчас он просто повернулся к дочерям, сбежавшим из плена своей матери, сбежавшим от ее последней отчаянной попытки уберечь их… от него.

Оранжевое зарево пожаров в отражениях за окном еще резче очерчивало лицо Акути. Ману ей даже в чем-то сочувствовал. Так много утрачено. Так много ушло. Хотя он так и не понял, светилось ли сейчас на ее лице отчаяние. Или это все-таки был гнев? Нет. Это было понимание.

– Ты чувствуешь это, не так ли? – Ману тепло улыбнулся ей. – Акути, ты всегда была особенной, – оживленно начал он. – Вот почему ты пренебрегала своим бедным отцом, когда он лежал в болезни? Из страха?

– Что-то заразило тебя… – бесцветным голосом согласилась Акути, не отводя глаз от пола.

– Кто-то заразил меня. Они фатально ошиблись. Думали, что это прикончит меня, и это почти произошло, но потом лопнули цепи, что связывали мои чакры, и теперь… мор закован в моих очах.

– Почему… ты не уничтожил эту заразу, отец?

– Я мог бы уничтожить ее, но зачем уничтожать оружие, которым можно владеть? Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза, Акути. Я мученик. Ты все еще мне не веришь? Просто оглянись вокруг. – Ману широко развел окровавленными руками, разом охватив все стены, которые сочились алым. Алые руны, алые слова, алые символы – они, выдолбленные, выцарапанные в стене, покрывали каждый дюйм. – Все это ничто по сравнению с тем, что я сотворил за пределами дворца. Акути, ты все еще не видишь? Я сделал это. Я обратил их оружие против них самих. Я спас мир. Я вижу будущее, и я изменю его финал.

– Твое сердце… – Ее голос задрожал.

– Да, оно все еще бьется гораздо быстрее, чем должно, и мне тяжело, но Сфера… – его пальцы постучали по едва тлеющему у него во лбу драгоценному камню, – помогла мне вернуть контроль, дабы я мог спасти будущее. Будущее, Акути! Теперь смерти всех тех, кто пал в городе, не напрасны, ибо все погибшие стали великой жертвой.

Шаги Акути становились все медленнее, а губы что-то беззвучно шептали. Скорее она говорила все это от ужаса, чем от страдания. Пытаясь устоять, она оперлась рукою о стену – даже на картинах виднелись кровавые пятна – и жалобно застонала. Теперь уже скорее от страдания, чем от шока.

Ману не винил ее. Рупа, вероятно, сейчас не особо походила на ее любимую матушку: смятая тяжелым кузнечным молотом голова могла бы сойти за мясной фарш, выложенный в форму для хлеба. Конечно, это мало походило на лицо той, что пыталась помешать Ману спасти будущее.

– Зачем ты исписал все стены? Ты испачкал их! У тебя будут неприятности! – певуче протянула Пракрути мелодичным голосом. – О! Это чучело одето как матушка! Можно я тоже по нему залеплю? – Младшая дочка сделала жест, словно кричит «Кийя!».

– Можешь на это полюбоваться, – хмыкнул Ману, вновь замахнувшись молотом, чтобы разбить Рупе лицо. Пракрути радостно завизжала.

– Но если ты уже заражен, – сказала Акути, – это означает, что… и я заражена?