Евгения Усачева: Мертвые принцы

Глава 1. 01.01.1943

Глаза Соликовского налились кровью, и он с остервенением рыкнул, не добившись желаемого. Он рывком встал, подошёл к шкафу с плётками и прочими приспособлениями для пыток и, пошарив немного руками, выбрал длинную толстую чёрную плеть с железными наконечниками. Она блестела, словно отвратительное тело змеи, и внушала ужас уже одним своим видом.

– Ну, ничего, теперь мы поговорим по-другому, – издевательски оскалившись, бросил он связанному пленнику, скрючившемуся на стуле, и махнул головой в сторону своих помощников.

Прихвостни главного полицая будто того и ждали. С неистовым рвением, будто ручные псы, они бросились исполнять волю хозяина. Схема была отработана, и негласный приказ не мог быть не понят. Конечно, это было не лучшее начало утра 1-го января, но звери в людских обличьях и так давно потеряли счёт времени и самих себя, а их пропитые красные лица говорили сами за себя: что, по-видимому, для их обладателей Новый год наступал каждый вечер.

Комиссара Славина тут же схватили под руки, разорвали на его спине старую хлопковую рубаху и поставили его лицом к стене, продолжая удерживать за руки и ноги.

Хлыст Соликовского хищно разрезал тошнотворный воздух душного кабинета и опустился на спину Виктора. Пленник выгнулся дугой, забился в руках полицаев, но не проронил ни звука, только стиснул зубы покрепче. Ему казалось, будто от одного этого мощного удара вся его кожа слезла со спины и по ней струится липкая алая кровь.

– Молчишь? – прохрипел зверь за спиной. – Ничего, недолго осталось молчать.

Следующий удар был ещё сильнее, так, что Виктор издал еле слышный стон, но тут же подавил в себе желание закричать. Они не должны были видеть его страха плоти. Да, это был именно неосознаваемый инстинктивный страх плоти, потому как дух Виктора ничего не боялся.

Тяжёлая плеть с железными наконечниками будто пробила рёбра и ударила по оголённым лёгким, потому как после ещё нескольких ударов Славин почувствовал, что едва может дышать и ему отчаянно не хватает воздуха, а они всё сыпались и сыпались на его многострадальную спину, на которой, казалось, не осталось живого места. Это был первый день пыток. Неизвестно, сколько бы он мог выдержать ещё. Виктор не знал предела своей прочности: как физической, так и духовной. Но он принял для себя единственную истину – молчание. Молчать до скончания своих дней.

После десятого удара, когда горячая липкая кровь действительно закапала на грязный пол кабинета, сознание Виктора начало затуманиваться, а ноги его подкосились, и он безвольно повис на руках полицаев.

– Держите его! Я ещё не закончил! – прогремел голос Соликовского.

– Тяжёлый, зараза! – с натугой прошипел один из псов – Подтынный и в отместку за свои усилия ударил парня коленом в живот. – А глянешь – дрыщ дрыщом!

– Много тайн в себе носит! – отозвался второй. – Ну мы их быстро из него выбьем!

– Цыц! Говорю здесь я, и вопросы здесь задаю тоже я! – не упустил случая построить своих подчинённых Соликовский и замахнулся для нового удара.

Спина пленника, как оголённый провод, находилась под сумасшедшим напряжением, предчувствуя удар. Боль обожгла Виктора словно калёным железом. А после наступило долгожданное забытье. Мозг юноши погружался в спасительную тьму, в которой вспыхивали островки острой боли. Сквозь мрак Славин чувствовал, что удары хлыстом прекратились, его повалили на пол и начали избивать уже ногами.

В камере его стошнило. Кровавая рвота не прекращалась в течение часа, а после, когда силы совсем иссякли, Виктор погрузился в тяжёлый мутный сон без сновидений.

Ему показалось, что вздремнул он лишь на мгновение, и его тут же выдернули на поверхность этой страшной реальности. Грязный сапог Подтынного пнул его под щёку.

– Поднимайся! Свинья! – прогремел безжалостный голос. Полицай нагнулся над пленником, обдавая того отвратительным перегаром и запахом немытого несколько дней тела. – У тебя полминуты.

С большим трудом Виктор поднялся на колени, а затем, опираясь на стену, встал. Всё тело ужасно болело от побоев, но, кажется, переломов не было. Пока не было.

Юношу погнали по уже знакомой дороге к «заветному» кабинету, из которого слышались крики. От них всё оборвалось внутри Виктора, потому как свои страдания он мог вытерпеть без проблем, но страдания своих ребят… Эта пытка была самой мучительной, самой невозможной. Ему велели ждать у двери.

Спустя пару минут из кабинета выволокли избитого, окровавленного Евгения Мошкова, и Виктор кинулся к нему:

– Женя! Женька!

Но его тут же ударили по ногам, а затем втащили в кабинет.

С Евгением они были знакомы всего ничего, но успели так прикипеть друг к другу, будто всю жизнь были лучшими друзьями. С Женей Виктора познакомил Лютиков – член коммунистического подполья, незадолго до того, как Славин пришёл работать в клуб им. Горького. Это было в конце ноября 1942-го года. Евгению тогда исполнилось двадцать два года. Он уже был членом партии. Успел повоевать на фронте. Младший лейтенант Мошков служил стрелком-радистом на самолёте, который был сбит под Миллерово. Евгений выбросился с парашютом, но неудачно: попал в плен, и его отправили в немецкий концентрационный лагерь.

Он не любил рассказывать о заточении, но ясное дело, что условия там были жуткими. Военнопленных избивали и морили голодом. Единственной едой, которую им удавалось достать, была картошка и хлеб, которые приносили женщины – местные жительницы.

Вызволила Евгения его мать – Евдокия Родионовна.

Отыскать Женю среди тысяч военнопленных было нереально, но его мать случайно увидел сквозь ограду из колючей проволоки лейтенант Рубен Джалилов – друг и командир Евгения. Он и сообщил женщине, в каком блоке находится её сын. Однако освободить его оказалось не так просто. Ни охрана, ни комендант не согласились отпустить Мошкова за выкуп.

К счастью, в доме, где на квартире остановилась Евдокия Родионовна, часто бывали повара из лагеря, которые собирали продукты для военнопленных. Мать Жени познакомилась с ними и начала вести переговоры. Ей удалось договориться с поварами, и с их помощью устроить Евгению побег. А чтобы повар смог узнать Женю, при раздаче обеда он должен был громко сказать: «Иван». Всё прошло удачно. Повара надели Евгению белую повязку полицая на рукав, взяли вёдра для еды, и под видом конвоируемых Мошков «повёл» их на квартиру к матери. Там переоделись в гражданскую одежду и отправились в Краснодон.

Первое время Евгений сильно болел из-за истощения и побоев, полученных в лагере, а после, когда немного оправился, включился в партизанскую работу.

Евгений стал связным между «Молодой гвардией» и взрослым коммунистическим подпольем, участвовал в боевых операциях, распространении листовок и диверсиях на шахтах.

Виктор равнялся на Женю, следовал его советам, а позже, когда Евгений узнал комиссара получше, пригласил его поучаствовать в подрыве колонны немецких автомашин, организованной группой коммунистов Баракова и Лютикова. Виктор блестяще справился со своей задачей, полагая, что после этой операции Мошков начнёт доверять ему ещё больше. Но Женя и так доверял Виктору как самому себе. Доверял подсознательно, будто знал его душу и мысли наизусть. Они сдружились практически мгновенно, и теперь лучшего друга Виктора пытали эти нелюди, а он ничего не мог сделать, никак не мог облегчить участь Жени.

У Славина было много приятелей. Он легко сходился с людьми, умел дружить, умел быть настоящим другом, только у него настоящего друга никогда не было, пока он не нашёл Женю. И почему же всё произошло так несправедливо? Говорят, что большая удача в жизни встретить хотя бы одного настоящего друга, человека, принимающего тебя таким, какой ты есть, ничего не требующего взамен, который всегда, всюду, в любой ситуации за тебя, во всём и перед всеми. Таким человеком был для Виктора Евгений. И вот только судьба послала ему такого друга, как тут же отняла.

***

Оказалось, что 1-е января ещё не закончилось, а всё продолжалось и продолжалось пытками. Только миновало время обеда, а Виктору казалось, будто он находится в застенках гестапо уже несколько дней.

– Ну что? – прогремел Соликовский. – Память не прорезалась?

Виктор с ненавистью взглянул на жирное животное, отвратительно чавкающее ему в лицо, ему хотелось плюнуть в него, но он сдержал себя, чтобы не злить главного полицая ещё сильнее. Хотя куда уж ещё больше? Этот монстр и так был обозлён в высшей степени и теперь с неистовой жестокостью мстил партизанам за всё: за свои неудачи и никчёмность, за свою пропитую и изуродованную жизнь, за семью, расстрелянную большевиками. Да, теперь он мог отыграться по полной на беззащитных в стенах тюрьмы юношах, которые находились полностью в его власти.

«Молчание» – теперь главная заповедь для Славина – растянулось на вечность.

– Ну, твою память мы поправим! – весело воскликнул Соликовский, опрокидывая внутрь полную рюмку мутного самогона. Он вышел из-за стола и со всей силы ударил Виктора по лицу. Из разбитого носа потекла кровь. Парень согнулся, пытаясь прикрыться связанными руками. Его снова схватили и потащили в «грязную» часть кабинета, где полицаи любили устраивать истязания пленников.

Заскрипели дверцы шкафа с приспособлениями для пыток. Его специально расположили так, чтобы истязаемый мог видеть весь арсенал орудий и чтобы сердце, душа и всё существо его сжималось от осознания неминуемой страшной боли, а разум замирал от неизвестности вида нового мучения.

Рука жирной полицаячьей туши на несколько мгновений зависла над чёрным блестящим хлыстом, которым Виктора истязали утром, а затем, сделав в воздухе издевательский вираж, начала шарить по нижнему ряду висящих адских приспособлений.

Конечно, Виктору было страшно. Но это был страх тела, а не души. Дух его бесстрашно и отстранённо смотрел на окружающую действительность, будто предстоящие страдания тела его вовсе не касались. Дух был выше земного. Дух был настолько стар, умудрён и силён, что мог пережить всё что угодно. И Виктор знал, что действительно сможет это сделать, ведь ему было ради кого терпеть эти жуткие издевательства. На свободе оставались его любимые родители, брат Михаил – член подпольного обкома партии, на которого велась непрестанная охота, и его верные товарищи-молодогвардейцы, которых он сам привлёк в созданную им подпольную антифашистскую организацию, а значит, теперь отвечал за судьбу каждого из них. И троих, включая себя, уже не сберёг! Неоправданное чувство вины затопило его с ног до головы, так, что он не сразу заметил, как кожу его обожгло новыми ударами. Несколько стальных шипов особой плётки впились в основание шеи. Соликовского это разозлило, и он с силой дёрнул хлыст назад, выдирая мелкие куски плоти. Виктору казалось, что кровь лилась ручьём. «Тем лучше!» – подумал он. Перспектива быстро умереть от потери крови выглядела намного приятнее, чем изнурительные долгие дни пыток.

– Имена! Сволочь! Имена! – рычал Соликовский, а Славин упорно молчал, стиснув зубы от боли. Пот крупными каплями стекал по его лицу, мокрая светлая чёлка прилипла ко лбу. Парень держался из последних сил, даже сам не зная, откуда они брались в его худощавом юном теле. Виктор никогда не считал себя физически могучим, хотя он занимался спортом, но при этом он больше тренировал свой ум, а оказалось, что разум едва не пошёл на поводу у тела, которое жаждало прекратить эти нечеловеческие муки, едва не скомандовал голосу попросить пощады у фашистской нечисти. А это был только первый день. Точнее, половина первого дня. Сколько их ещё будет? И сможет ли он выдержать всё, что уготовлено ему судьбой?

В момент, когда острый металлический шип впился Виктору под ребро и невыносимая боль пронзила тело комиссара, он засомневался в своей стойкости. Хотя совершенно напрасно. У судьбы на Виктора были особые планы.