Виктор пытался сосредоточиться, но мысли его разрывала дикая боль. Разрывала на отдельные слова, а затем на буквы, на молекулы, на бессвязные атомы, которые уже не могли сложиться в то, что зовётся человеческим разумом. Красный туман застилал глаза, сердце бешено билось в груди, не готовое ещё остановиться. Виктор не терял надежды выжить в этом аду.

Плеть всё продолжала проходиться по подсохшим с утра струпьям, сдирая их до крови.

– Имена! Сволочь! Имена! – с дикой злобой ревел Соликовский, и, когда, наконец, его рука устала, он сделал перерыв, подошёл к столу и налил себе ещё одну рюмку самогона. Залпом осушив её, он велел Кулешову принести ему закуски и кусок чёрствого хлеба для пленника.

– А то помрёт ещё, и тогда мы точно ничего от него не добьёмся! Да и… жаль терять такую стойкую игрушку, – добавил он, жутко скалясь, словно маньяк.

Стрелки часов давно перевалили за полдень. Жирная свинья, наевшись до отвала и разогнав застоявшуюся кровь новой порцией чужих мучений, велела увести Виктора в камеру. Парня просто швырнули на холодный каменный пол, а следом за ним с хохотом Кулешова полетел кусок чёрствого хлеба.

Виктор коснулся разбитыми губами еды, понимая, что в следующий раз покормят его очень нескоро. А может случиться и так, что до этого момента его тело само начнёт кормить земляных тварей. Не бывать этому! Не бывать! Комиссар жадно впивался голодными зубами в кусок чёрствого хлеба с неистовым желанием жить, выжить и доказать наглой немецкой нечисти и их прихвостням, что русского человека не сломить ничем: ни войной, ни голодом, ни унижениями, ни пытками!

Мыслей было так много, и все они крутились вокруг разных, но очень дорогих людей. Чтоб не сойти с ума, Виктор старался не терять из памяти главного – того, ради чего и почему он здесь находился. Мысли путались от боли, но он пытался детально восстановить события, предшествовавшие его аресту.

От рубашки пришлось оторвать узкую длинную полоску – подобие бинта, чтобы перевязать нос. Он был, без сомнения, сломан, лёгкие отбиты, так что дышалось Виктору очень тяжело. Но его больше волновало другое. «Как же там Женя, Ваня Земнухов? – с тревогой спрашивал он сам себя. – Как остальные ребята, оставшиеся на свободе? Только бы до них не добрались! А он выдержит! Всё он выдержит, лишь бы спасти их!»

Виктор полудремал, когда Подтынный с диким хохотом ударил чем-то железным по прутьям тюремной решётки. Раздался ужасный лязг.

– Спишь? Вспоминай давай!

А Виктор помнил… Всё помнил. Он цеплялся за свои воспоминания как за спасительную соломинку, помогающую ему выжить в аду. Действительно, время в Чистилище останавливалось либо текло так медленно, что страдания растягивались на вечность.

Вот он в Краснодоне, собирает свой собственный подпольный отряд, который впоследствии становится частью целой организации. Тогда они думали, что им всё по плечу. Да, и это действительно было так, если б не одно предательство. Виктор не хотел о нём думать. Он всегда верил в лучшее в людях, любил их и был способен простить им почти всё, даже предательство. Но не поругание своей земли, не разорение Родины. Нечисти, что посмела ступить на неё, не могло быть прощения. Собственно, то были даже не люди, а, действительно, нечеловеческая напасть.

Пелена боли застилала память, поэтому Виктору было тяжело вспоминать некоторые детали. Но он отчётливо помнил, как вернулся из Куйбышева, где просидел трое суток в ожидании билета до Ташкента, чтобы ехать в эвакуацию, но потом всё-таки так и не поехал. Славин вспоминал грязный многолюдный вокзал, на котором творился хаос. Он сидел у путей и судорожно размышлял, что ему делать дальше. На фронт его не брали по юности лет, а на тот момент будущему юному комиссару «Молодой гвардии» исполнилось лишь семнадцать лет. И сидеть сложа руки в тылу Виктор не собирался. Брат отправил его в Ташкент для партийно-агитационной работы, но душа Славина рвалась из тыла в самое сердце оккупации, в сердце врага, чтобы иметь возможность хотя бы попытаться уничтожить его изнутри. План у него уже был. Не хватало решимости ослушаться приказа старшего брата, которого он безмерно любил и уважал. А Михаил любил его в ответ, поэтому и отослал как можно дальше в тыл.

У Виктора было достаточно времени, пока он ждал билеты, чтобы всё обдумать и принять единственное решение, за которое его бы потом не изъела собственная совесть.

В какой-то момент он просто резко встал со страшной ободранной скамьи, на которой сидел, сильнее закутался в пальто и подхватил свой тощий чемодан.

Виктор отправился к кассам, вернее, к одной из них, у которой толпилось довольно мало народу. И понятно почему: там продавали билеты на западное направление. Желающих ехать в сторону наступления немецко-фашистских захватчиков становилось всё меньше.

Виктор отстоял небольшую очередь и, когда, наконец, оказался у маленького квадратного окошка, чётко и ясно произнёс: «Добрый день! Один билет до Ворошиловграда, пожалуйста!»

Тогда ему ещё было невдомёк, что этот билет станет не просто билетом до Ворошиловграда. Он станет билетом в его героическое бессмертие. Но, конечно, ни о чём таком Виктор даже не помышлял, оставаясь скромным, кротким юношей. Он не желал ничего для себя. Он желал лишь сокрушить ненавистного врага, ступившего на его землю. Безвозмездно. Пусть даже его забудут. Пусть. Только бы помочь скинуть жуткое ярмо со своего народа.

***

Незаметно наступил вечер. Свет из крохотного окна под самым потолком растворился в сгущающихся сумерках, а это значило лишь одно для Виктора: что Соликовский не упустит случая привести его к себе на «ужин» и звуки хлыста, вспарывающего беззащитную кожу, станут острой приправой к его баланде.

Так и произошло. Вечером Соликовский делегировал свои обязанности Подтынному. Виктора подвесили за руки к потолку, на котором имелась специальная железная перекладина с крюком, служившая специально для этих целей. С него содрали ошмётки рубахи, а также сняли брюки, чтобы они не смягчали удары хлыстом. Подтынный с воодушевлением принялся за дело.

– Имена! Мразь! Имена! – подал голос из-за стола главный полицай, уплетая варёную картошку со шкварками.

Подтынный не заморачивался с выбором плети, а взял первую попавшуюся. К несчастью Виктора, она оказалась ничем не легче двух предыдущих. Теперь удары приходились не только на спину, но и ноги, грудь, лицо… Виктор инстинктивно пытался увернуться, но от плети невозможно было спрятать ни одной части своего тела. Теперь Славин мог воочию видеть, что с ним происходит после каждого нанесённого удара этим дьявольским орудием. Грудь, вся в синяках, теперь начала покрываться ещё и кровоподтёками. Гвозди красных гвоздик, расцветающие на его коже, некогда светлой и гладкой, сопровождались страшной болью, однако Виктор всё ещё молчал.

Подтынный обходил его со всех сторон, чтобы ни одна часть тела не осталась нетронутой хлыстом, однако сила его удара была слабее, чем у Соликовского. Он страшно матерился, оскорблял Виктора и грозился отомстить за партизанство его родным.

Славин мужественно терпел мучения и оскорбления, стараясь абстрагироваться от жуткой обстановки.

Руки затекли, и он их не чувствовал. Всё тело словно стало пушинкой. Разъярённый полицай, так и не добившийся от него ни звука, с психом отбросил плеть.

– Он не заговорит! Это бесполезно! – осмелился заявить своему начальнику Подтынный.

– Что? А ну работай, бездельник, а то окажешься на его месте! – с раздражением взревел Соликовский.

И мучения Виктора продолжились.

Теперь Подтынный придумал подвесить его за ноги к потолку. И в таком положении, вниз головой, Славину предстояло провести неизвестно сколько времени. Его руки свисали безвольными плетями вдоль головы, едва касаясь пола. От долгого висения вниз головой вены на шее Виктора вздулись, а глаза, казалось, налились кровью, голову простреливала боль.

Подтынный избивал его и при этом ещё рычал, словно безмозглый пёс. А вскоре, выбившись из сил, он ударил несчастного пленника сапогом по почкам и свалился на ободранный стул, весь взмокший.

– Пусть эта туша повесит до полуночи. Может, будет толк, – приказал Соликовский.

И потекли длинные мучительные часы нового страдания. Славин пытался не терять сознания, хотя к чему? Кровавый дурман склонял его закрыть веки и погрузиться в тяжёлую ночь без сновидений, полную неизвестности, кошмаров и тревог. Виктор клялся, что не выдаст никого из своих ребят, каким бы зверским пытками его не подвергли. А они? Те, кто оказались вместе с ним в застенках? На них он мог рассчитывать? В них мог быть уверен до конца? Мог. Ведь сам же их привёл в «Молодую гвардию», а значит, знал, какие они на самом деле, и отвечал за них головой.

– Имена! Мразь! Имена! – разрывался Соликовский, подкрепляя свою лютую злобу лошадиными дозами алкоголя.

Виктор висел вниз головой и пытался не терять нить своих размышлений и воспоминаний, помогающих ему справиться с адской болью, а жирная свинья за столом постоянно возвращала его в эту жуткую реальность своими отвратительными возгласами.

– Позови Кулешова, пёс! – обратился он уже к Подтынному. – Где этого сукиного сына носит?!

Полицай бросил истязать Виктора и отправился выполнять новое поручение, оставив пленника висеть на крюке.

«Начало. Нужно мысленно вернуться к началу», – подумал Виктор, но главный полицай не дал ему такой возможности.

Он решил размять кости. Встал, вышел из-за стола, на ходу подтягивая растянувшиеся штаны, и с угрожающим пьяным хихиканьем приблизился к Славину.

– Не хочешь вспоминать? Ну тогда у меня есть идея получше.

И тут же первый удар кулака обрушился на комиссара. Извращенец с пропитыми мозгами решил использовать его тело как боксёрскую грушу. Удары сыпались будто отовсюду и попадали куда угодно: в лицо, в живот, рёбра, пах.

Но хорошо хоть, длилось это недолго. Пьяный дурман всё-таки свалил Соликовского с ног, и он заснул на кушетке, теряя слюни и сопли.

Виктор ещё продолжал висеть вниз головой, когда в кабинет зашли Кулешов с Подтынным. Увидев своего шефа в алкогольной отключке, они не стали его будить, наконец, сняли Славина с крюка и потащили его, находящегося без сознания, в холодную камеру. Так закончился его первый день в Аду.

***

Ночью Виктор проснулся от невыносимой боли, пронзившей его тело. Он не помнил, как его снимали с крюка в кабинете Соликовского, а значит, он всё-таки потерял сознание. Он попытался перевернуться на другой бок, но тело отказывалось повиноваться. Виктор почувствовал, что у него были сломаны если не все, то половина рёбер. Дышалось очень трудно. Его снова мучила тошнота и рвота. Была бы ещё бессонница, если б тело полностью не обессилело.

Виктора спасала память. Она одна была способна помочь ему выжить в кромешном аду, не потерять себя и исполнить свой долг партизана и коммуниста до конца.

Начало. Нужно вернуться к началу.

Ворошиловград встретил Виктора унынием и предчувствием неизбежной беды. Он помнил, как тогда, сходя с поезда и ступая на перрон, он понял, что, скорее всего, донбасская земля станет его последним пристанищем и ему больше не суждено никогда посетить Ясенки – его родное село, в котором прошло такое далёкое, такое счастливое, волшебное детство. Почему Виктор так думал? Он не мог объяснить.

Его первым командиром стал Яковенко. Виктор вступил в его партизанский отряд без раздумий и с головой ушёл в подпольную работу. Славин хорошо помнил своё первое боевое задание – подрыв моста с целью диверсии, чтобы задержать поставку вражеского вооружения на Сталинградский фронт. Будущий комиссар «Молодой гвардии» никогда не жалел себя. Да, и ему было абсолютно наплевать, останется ли он в живых, или нет. Казалось, инстинкт самосохранения отсутствовал в нём с рождения.