Ему до боли в висках врезалось воспоминание о том мутном хмуром рассвете, когда он, в составе небольшого отряда из пяти человек, отправился подрывать мост. В топком месте, заросшем камышами, было крайне трудно передвигаться. Ноги увязали в иле и тине. Зато камыш надёжно скрывал партизан от взгляда врагов и их прихвостней. Едва светало, когда Виктор со своими боевыми товарищами добрался до опор моста и начал быстро закладывать взрывчатку.

Решили уходить посуху, так как взрыв мог их задеть. Тогда им повезло, и их не заметили.

Оглушительный грохот обрушающегося моста за их спинами раздался совсем скоро, и ослепительная вспышка затмила собою последние звёзды. Это было лишь началом борьбы, и, казалось, с того момента прошла целая вечность, вечность, полная постоянных тревог, усталости и горечи от зла, творящегося вокруг. Виктору хотелось бы отмотать время назад и всё переиграть, сделать так, чтобы всё сложилось иначе, но, видно, иначе было нельзя, и он принял единственное правильное решение, возможное в той дикой ситуации, в которой он оказался.

Первая ночь в застенках гестапо, как и та, о которой он вспоминал, оказалась слишком быстротечна. Не успели утихнуть раны Виктора, физические и моральные, как уже занимался студёный зимний рассвет. А новый день, к сожалению, не мог принести ничего, кроме порции новых страданий.

Глава 2. 02.01.1943

Жирная свинья Соликовский вяло заворочался на кушетке у себя в кабинете, выныривая из недолгого алкогольного забытья. Тут же к нему в кабинет ворвался Захаров и с жаром протараторил:

– Нашли! Нашли их!

– Кого «их»? Доложи, как положено! – недовольно пробубнил начальник, ещё не отошедший ото сна.

– Ну как кого? Левашова и Шепелева, ещё двоих из списка Почепцова!

Соликовский еле припомнил, что два дня тому назад дал приказ разыскать и арестовать их.

– Так веди их сюда! Что стоишь?

Ручной пёс тут же бросился выполнять приказ.

***

По узкому коридору с буро-коричневыми стенами разносились нечеловеческие крики. Эта пытка с самого утра показалась Виктору самой изощрённой, ведь он прекрасно знал, кого истязали в кабинете Соликовского. Его ребят. Причём так, чтоб он непременно слышал.

К семи утра настал черёд Виктора. Подтынного и Кулешова сменили Захаров и Мельников. Они выволокли несчастного пленника из камеры и погнали на допрос.

– Мы знаем, что ты – комиссар «Молодой гвардии». Мне нужны имена подпольщиков. Быстро! – стараясь придать своему пропитому голосу твёрдость, скомандовал Соликовский.

– Я – не комиссар. Я никого не знаю. Я не знаю, что такое «Молодая гвардия», – устало ответил Виктор.

Палач в ярости ударил кулаком по столу.

– Имена! Тварь! Имена! – с неистовой злобой закричал он. – Они тебя выдали. Все, кого мы арестовали. Ты – комиссар. Ты должен знать всех подпольщиков. Имена!

– Я никого не знаю, – повторил Славин.

Соликовский кивнул своим подчинённым.

Как и в прошлый раз, двое полицаев схватили его под руки и потащили в «грязную» часть кабинета, в которой Виктор обнаружил ещё одну дверь. Она вела в небольшое помещение, предназначавшееся только для пыток.

По центру располагалась каменная печь, растопленная до такого состояния, что в ней можно было плавить металл.

Захаров сорвал с комиссара остатки одежды, чтобы ещё больше унизить его, и при этом бормотал самые грязные оскорбления в его адрес.

Мельников открыл дверцу печи, надел толстые перчатки и принялся чем-то лязгать. Жар опалил его лицо, а в комнате стало невыносимо душно.

– Во! Нашёл! – с энтузиазмом воскликнуло «животное» у печи.

Он достал из-под раскалённых углей такой же раскалённый длинный клинок, остриё которого было малиново-красного цвета, и, хищно оскалившись, почти прошептал в насмешливо-маниакальной манере:

– Посмотрим, как ты теперь запоёшь, птичка. Может, голосок прорежется?

Тело Виктора задрожало при виде нового орудия пытки. Тело, но не дух. Славин безуспешно пытался унять эту дрожь.

– Страшно? Страшно, сука, страшно? – взревел Захаров и, не дожидаясь Мельникова, резко выхватил из его рук страшное орудие и в мгновение ока прислонил его к голой ноге Виктора.

Эта боль поистине была жуткой, раздирающей тело на мельчайшие атомы, затмевающая мысли и даже собственное «я». Виктор не выдержал и закричал, дёрнувшись и упав со стула.

– Что ты творишь? Мы его даже не привязали! – набросился на напарника Мельников, но того уже накрывал дикий нечеловеческий хохот от вида того, как на полу валяется, весь скрючившись от боли, несчастный комиссар. Он обхватил руками обожжённую конечность, кожа которой ещё дымилась, и тихо стонал от боли.

Тут в пыточную пожаловал Соликовский.

– О, вижу, вы уже развели деятельность… Имена! – вновь заорал он, пиная ногой Славина.

Но тот лишь стонал в ответ.

– Смотри! – главный полицай схватил его за волосы, поднося к лицу жуткое орудие. – Выдай имена, иначе я снова тебя поджарю!

– Я. Ничего. Не знаю, – ответил комиссар севшим от боли голосом.

– А вы на что здесь? Держите его, раз не связали! – построил подчинённых Соликовский.

Следующее прикосновение раскалённого металла пришлось на правое предплечье. После него всё поплыло перед глазами у Виктора. Отвратительная морда Соликовского, склонившаяся над ним, размазывалась по холсту этой кошмарной реальности, растекалась, оставляя мерзкий жирный шлейф за собой.

Сквозь забытье Виктор чувствовал, как его куда-то тащили, взяв за неопалённую ногу. Его голая спина ощущала холод пола. И от этого даже становилось легче, потому как она со вчерашнего дня горела пламенем от запёкшейся крови.

Клинок прожёг голень до кости. К обеду, немного придя в себя, Виктор оторвал от своей рубахи ещё две широких полоски, чтобы перевязать руку и ногу. Плохо, что совсем не было крови, ведь шанс умереть от её потери в таком случае сводился к нулю. Оплавленная плоть даже не могла кровоточить. Надежда Виктора, что он выживет в этом аду, пошатнулась. Из коридора снова доносились крики. Их пытали. Его ребят. Так же или легче, а может, ещё изощрённее – оставалось лишь догадываться. Шёл только второй день заточения, а у кого-то – первый. Славин понял, что дальше всё будет только хуже.

До следующего допроса Виктору мало чего удалось вспомнить, а погружение в свою память на ту глубину, где действовало и довольно успешно противостояло фашистской заразе ворошиловградское подполье, придавало ему сил. Оно было последней соломинкой, соединяющей Славина с нормальным миром, а не адом, в котором он оказался, и теперь эта соломинка почти выскользнула из рук. Сумасшедшая физическая и душевная боль растворила её, превратив во что-то непостижимое. Все воспоминания исчезли из головы, все человеческие чувства. Осталась только боль.

«Не жалей себя. Никогда». Ещё одна истина, наряду с молчанием об организации, опустилась на плечи Виктора. Впрочем, если б он ей не следовал, то не оказался бы в фашистских застенках.

***

Мельников нервно курил самокрутку, когда к нему подошёл Захаров и с вызовом сказал:

– А поработать мы не хотим?

– Слышь, ты мне не начальник! – отозвался полицай в том же духе.

Соликовского вызвали в управление жандармерией, поэтому «пыточный» обед он вынужден был пропустить. В его отсутствие Захаров, как более приближённый к нему подчинённый, не упустил случая построить коллегу.

На улице стоял трескучий мороз. Редкий снег еле укрывал тонким кружевом несчастную голую землю. Беззащитную перед зимней стужей и безжалостным врагом. Но теплилось ещё… Теплилось в самом её сердце слабое сопротивление, которому просто не дали разгореться жестокие продажные люди.

– Я без приказа Соликовского трогать никого не собираюсь и тебе не советую! – сказал Мельников.

– Жаль, а я решил устроить нам небольшое развлечение. Думал, ты меня поддержишь.

К часу дня приехал от немцев Соликовский. Он был мрачен и зол, словно демон. Захарову показалось, что он даже похудел от нервов. Поездки к хозяевам всегда стоили шефу нескольких килограммов, ведь он не знал, вернётся ли назад живым.

– Завтра прибудет подполковник Ренатус, – строго сообщил он. – Он лично займётся Славиным. Ну а пока у нас есть остальные! Что встали? За работу!

Действительно, Виктора в тот день, 2-го января, больше не трогали. Его страшные ожоги ныли так, что ему казалось, что уже никакая пытка не могла затмить собою той боли, которую он переживал.

Сознание мутилось от голода и физических страданий. А ещё крики… Он затыкал уши, чтобы их не слышать. Непрекращающиеся, дикие крики его товарищей разрывали гулкую тишину мутно-болотного коридора с единственной горевшей лампочкой в его середине. А бывало, Виктор и сам кричал, и бил искалеченными руками по прутьям решётки, но в бессилии оседал на пол. Такое же бессилие настигло его, когда раскрыли отряд Яковенко, и Виктор вынужден был уйти в Краснодон, потому как оставаться в Ворошиловграде было небезопасно. Он не помнил уже, откуда тогда брал силы для организации комсомольского подполья в городе. Наверное, лишь нечеловеческая ненависть к врагам держала его на ногах. А к тому времени он уже был опытным бойцом. На войне взрослеют быстро. Катастрофически быстро. В мгновение ока. За дни, недели, месяцы. Виктор и до её начала был не по годам взрослым, а после того, как ему пришлось убивать своими руками, ничего детского и юношеского в нём не осталось. Вскоре из пронзительных сапфировых глаз на мир смотрел уже не юноша, а молодой, искусный в военном деле мужчина, который умел быть безжалостным и жёстким, если придётся. Виктор считал себя кем угодно, только не святым. А на самом деле всё было наоборот.

В результате предательства, как это часто бывало, отряд Яковенко оказался разгромлен. Сам командир погиб, а выжить удалось лишь немногим партизанам – тем, кого накануне Яковенко отослал с заданиями в Ворошиловград. В числе них оказался и Виктор. Несколько сот полицаев на протяжении суток обстреливали лес, где укрывались партизаны, и, к сожалению, уничтожили бо́льшую часть из них.

Вернувшись в Краснодон, где до войны он долгое время жил с родителями, Славин взялся за организацию нового отряда. Первыми к нему присоединились его соседи и школьные товарищи, которые уже организовали свои небольшие партизанские группы: Иван Земнухов и Сергей Тюленин. Вспоминая о них в тёмной тюремной камере, Виктор не мог сдержать боли, рвущейся из сердца. В тот момент они, как никогда, ходили по лезвию ножа, и лишь от него и тех, кто оказался вместе с ним в застенках, зависело, уцелеют ли все оставшиеся на свободе подпольщики. Тогда Виктор уже знал, что значительную их часть выдал предатель Почепцов. Славин узнал его почерк в списке подпольщиков-молодогвардейцев, который тот, вероятно, передал в полицию. Комиссару не хотелось в это верить, и он надеялся, что ребята из того списка, который предатель передал полиции, успеют скрыться из города.

И будто прочитав его мысли, одна наглая полицайская рожа вторглась в его размышления. Пьяный Кулешов, подойдя к прутьям решётки, издевательски-насмешливо произнёс:

– Зря стараешься, всех мы отыщем. Никому из вас, крыс, отсидеться не удастся. Слышишь, как голосят? Ха-ха-ха!

Славин кинул на него полный абсолютной ненависти взгляд. Если б им можно было испепелять, то от Кулешова осталась бы лишь крохотная горстка пепла на грязном полу – в общем, то, что он и такие, как он, собою представляли.

– Это вы не отсидитесь. Скоро придёт Красная Армия, и…

– Скоро? Ха-ха-ха! Красной Армии давно нет! Продолжай и дальше играть в никому не нужное геройство! – жестоко сказал Кулешов и сплюнул.

– Подонок… – прошептал Виктор ему вслед.

Он чувствовал себя отвратительно. Уже к вечеру 2-го января его раны начали воспаляться из-за попавшей туда инфекции. Оно и неудивительно: сколько уже раз его нагишом тащили по грязному полу в камеру, да и орудия пыток не могли похвастаться стерильностью.