«Как бы не началась гангрена», – опасался комиссар, но ещё больше он боялся за своих товарищей, которых полицаи подвергали таким же изощрённым пыткам.

Виктору удалось немного вздремнуть, но примерно к одиннадцати часам ночи его снова разбудили утихшие ненадолго, а затем возобновившиеся крики. Он вздрогнул, весь в жаре и поте, поднялся с холодного пола и подошёл к решётке.

Вскоре мимо него протащили по коридору, небрежно держа за ногу, избитого до неузнаваемости и окровавленного Сергея Левашова. Виктор даже ничего не смог сказать от шока. Его голос пропал, и он не мог разжать будто обледеневшие от ужаса челюсти.

Рука Серёжи безвольно болталась, оставляя на полу длинный кровавый след от обрубков пальцев. Парень потерял сознание от болевого шока и не видел своего комиссара, намертво припавшего к прутьям решётки. Это зрелище стало пыткой, самой безжалостной, по сравнению с тем, что он пережил за последние пару дней.

Славин был атеистом, но из последних сил молил бы всех на свете богов, чтобы всё происходящее оказалось сном.

Он без сил повалился на пол. Изуродованная рука Серёжи всё ещё стояла у него перед глазами. Виктор считал себя виновным. Он был виновен в том, что не уберёг. Виновен в том, что косвенно заставил своих ребят проходить через этот ад, а остальных метаться на «воле» в попытках спрятаться от палачей. Комиссар решил, что все пытки, что выпадут на его долю, будут заслуженными. Моральные страдания его достигли своего пика в ту ночь, на третье января. Сон не шёл, а боль от ран растекалась по телу раскалённым свинцом.

Всё началось с клятвы. Её, как молитву «Отче наш», он бормотал тогда в бреду, мечась на каменном полу грязной камеры. С клятвы-молитвы, написанной им лично, началось Краснодонское подполье, не склонившее голову перед врагом, не павшее на колени ни перед захватчиками, ни перед их прихвостнями. Вновь приходящие, милые парни и девушки, давали эту клятву, и Виктор мог быть уверен в каждом из них, что они не нарушат её.

«Я, Третьякевич Виктор Иосифович, вступая в ряды «Молодой гвардии», перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом своей родной многострадальной земли, перед лицом всего народа торжественно клянусь: беспрекословно выполнять любое задание, данное мне старшим товарищем, хранить в глубочайшей тайне всё, что касается моей работы в «Молодой гвардии». Я клянусь мстить беспощадно за сожжённые, разорённые города и сёла, за кровь наших людей, за мученическую смерть 30 шахтёров-героев. И если для этой мести потребуется моя жизнь, я отдам её без минуты колебания.

Если же я нарушу эту священную клятву под пытками ли, или из-за трусости, то пусть моё имя, мои родные будут навеки прокляты, а меня самого покарает суровая рука моих товарищей.

Кровь за кровь! Смерть за смерть!»¹

***

Свою деятельность «Молодая гвардия» начала с написания листовок. Подпольщики агитировали людей не ехать в Германию, где их бы ждало унизительное положение рабов, призывали игнорировать принудительные работы, на которые немцы сгоняли горожан, вредить оккупантам всем, чем только можно, и не верить геббельсовской пропаганде. Листовки стали единственным глотком воздуха во время накинутой на шею многострадального русского народа удавки. Листовки переписывали от руки в доме Славина, а затем разбрасывали в городе. Позже ребятам во главе с Жорой Арутюнянцем удалось собрать печатный станок, запчасти для которого они нашли на месте разгромленной редакции газеты «Социалистическая Родина». Подпольную типографию организовали прямо в доме Георгия, и с того момента юные партизаны больше не беспокоились о том, что их смогут вычислить по почерку. Несчастные голодные люди расхватывали листовки, словно еду, ведь они давали надежду, поддерживали их веру в победу – то, что как никогда нужно было им в этот тёмный час истории.

Двоюродный брат Сергея – Василий Левашов, радист и хороший друг Виктора вместе с Володей Осьмухиным, до войны увлекавшимся электротехникой, и ещё несколькими ребятами собрали радио, и теперь подпольщики могли слушать Москву и передавать остальным горожанам достоверные военные сводки. Деятельность партизан постепенно вгоняла оккупантов в ярость. Им было плевать на повешенных в парке двух полицаев из числа местных, которые участвовали в расправе над тридцатью шахтёрами-героями, отказавшимися работать на немцев и восстанавливать шахту, чтобы на фронт и в Германию пошёл донбасский уголь. Но когда был ограблен, а затем взорван склад с боеприпасами, подполковник Ренатус не на шутку забеспокоился и дал приказ перевернуть всё в городе и его окрестностях, но найти подпольщиков. Соликовский и его ручные псы с радостью принялись за работу.

Полыхало тогда в небе, словно во время артобстрела. Разработал операцию и распределил обязанности Иван Туркенич – боевой командир «Молодой гвардии», офицер-красноармеец, бежавший из немецкого плена, в который он попал под Сталинградом. Иван тоже, как и Виктор, не был коренным краснодонцем. Он переехал из Воронежской области на рудник Сорокино, ставший впоследствии городом Краснодоном, вместе с родителями в восьмилетнем возрасте. Когда началась война, Ване шёл двадцать второй год и он уже был кадровым офицером, а для повышения квалификации его направили на курсы боевых командиров, а затем сразу на фронт. Под Сталинградом, во время тяжелейших боёв, он получил ранение, и, когда был дан приказ выходить из окружения, он пошёл один. Из-за кровопотери и голода его организм совсем обессилел. Иван потерял сознание, а очнулся уже в немецком плену. Но пробыл он в нём только шесть дней. Когда военнопленных перегоняли на новое место, ему удалось сбежать. Еле-еле он дошёл до Краснодона и остановился у родных, чтобы поправиться и окрепнуть, а затем он планировал перейти линию фронта. Но и в это время он не собирался сидеть сложа руки и вышел на след подпольной организации. Общие знакомые свели его с Виктором, и Иван сразу же был принят в «Молодую гвардию». Друзьями они с Туркеничем так и не стали, и теперь Славин об этом очень жалел, виня себя за упущенное время. Но они делали общее дело и сражались плечом к плечу за будущее их общей Родины. Разве не это скрепляло их сильнее крови и дружеских уз? Однако то, что произошло накануне ареста Славина, заставляло задуматься, доверяли ли они друг другу когда-нибудь на самом деле. Комиссар не хотел об этом думать, но бессонная ночь, полная боли и тревог, к сожалению, подсовывала лишь негативные воспоминания. Она была длинной, как никогда.

Глава 3. 03.01.1943

Тощая рука в кожаной перчатке с силой надавила на ручку двери, и худое, словно у Кощея, тело выскользнуло из машины.

Приехал хозяин в сопровождении двух адъютантов. Псы, виляя хвостом, побежали его встречать. Больше всех усердствовал Соликовский. Если б он ещё знал немецкий, отбиться от его льстивых восхвалений было бы совершенно невозможно.

– Приведите Славина! – тут же с порога отдал приказ Ренатус и отправился сразу в пыточную.

Его голый череп блестел в свете пылающего в печи огня, а старое морщинистое лицо было похоже на маску демона. Он, весь затянутый в кожу, казалось, даже не чувствовал жара раскалённых углей, а только расстегнул одну-единственную пуговицу на сером плаще и медленно закурил.

Когда привели Виктора, злыдень с интересом взглянул на него прищуренным взглядом цепких глаз.

– Так вот ты какой… Комиссар, – произнёс он на чистом русском языке.

– Я не комиссар, – отозвался Славин, хотя дал себе слово не разговаривать с фашистским отродьем.

Ладно, полицаи, «свои» в какой-то степени, но эти чужаки, пробудившие в них монстров, не заслуживали ответов.

Ренатус плотоядно усмехнулся, давясь сигаретным дымом.

– Краснодонское подполье меня больше не интересует. Мы всё равно вас всех достанем. Список у нас на руках. Где твой брат Михаил? Где члены его отряда? Кто из членов подпольного обкома остался в Ворошиловграде?

Виктор молчал, с ненавистью глядя на оккупанта.

– Знаешь, за что меня любят мои подчинённые и моё начальство? – похвалился подполковник, не сводя своего хищного взгляда с пленника. – За моё терпение. Я жутко терпелив. Я добьюсь от тебя всего, что мне надо.

В пыточной стало слишком много народу, слишком много испытующих на одного Виктора. Соликовский велел Мельникову, Захарову и Подтынному выйти из помещения. Снаружи охраняли вход двое отморозков-адъютантов подполковника. Один из них отвесил шуточную оплеуху полицаям. Шавки побежали врассыпную и растворились где-то в сырых коридорах отделения жандармерии. Долго её стены не сотрясали крики. Стояла мёртвая тишина. С монотонной холодной расчётливостью, лишённый эмоций, подполковник Ренатус чётко и методично вёл допрос. Вернее, он будто разговаривал сам с собой, потому как Славин на все вопросы отвечал молчанием.

Допрос длился пять часов. Ренатус психологически давил на арестанта, надеясь выбить из него показания. Расспрашивал о семье, друзьях, соседях и так как Виктор молчал, сам же и отвечал на эти вопросы, делая предположения, пытаясь таким образом разговорить комиссара.

Но ничего не помогало. Неужели «наивный» Ренатус думал, что он просто "поговорит" и несгибаемый комиссар краснодонского подполья раскроет все карты? Нет, вероятно, он испытывал моральное наслаждение от таких беспыточных допросов, часами держа жертву в психологическом напряжении. Но время его терпения подходило к концу, как бы он им не хвалился.

К концу пятого часа допросов нацистский палач выкурил двадцатую сигарету и велел Соликовскому «решить проблему».

Они вдвоём с Кулешовым подвесили Виктора на крюк и начали бить плетями. Двойная доза ударов воспринималась намного больнее, хотя, бывает, боль достигает такого предела, когда увеличивать её бесполезно: дальше тело просто не воспринимает возрастающую интенсивность болевых ощущений. И это был как раз тот случай. Подполковнику что-то не нравилось. Он без энтузиазма смотрел на избиение комиссара, не веря в успех своего дела. Когда ему это надоело, он встал и вышел из-за стола.

– Разве так «решают проблему», жирная свинья?! – выругался Ренатус по-немецки и, подойдя к полицаю, порывисто выхватил у него кожаный кнут.

Кулешов тоже попятился, не зная, что ему делать.

– Вот так надо!

И тут же удар адской плети опустился на лицо Виктора.

– По лицу! По лицу его! – закричал фашист, и даже не звериная, а какая-то инопланетная ярость исказила его черты, и он, в самом деле, походил уже на демона, а не на живого человека.

Плеть с вшитой в неё тонкой железной проволокой рассекала плоть, словно масло, разбивая губы, нос, веки, испестрив кровавой сеткой щёки и порвав мочки ушей. Виктор изо всех сил зажмуривался, но глазам всё равно было больно. После побоев он уже с трудом мог открыть их. Его шея оказалась вся испещрена глубокими порезами, из которых хлестала кровь. Комиссар не проронил ни звука. Он молчал, когда его спрашивали о ворошиловградском подполье, молчал, когда убивали его красоту, молчал о себе самом и тех, кто был ему дорог… Палачи могли пытать его сколько и как угодно, они бы всё равно ничего не добились и не уничтожили б красоты его непокорённого духа.

К концу допроса Виктор оказался избит весь: от темени до кончиков пальцев ног. Ни один сантиметр его тела не обошла стороной плеть во власти жестокого маньяка-чужака. И Славин знал: это был не предел. Больной разум Ренатуса мог подвергнуть его каким угодно истязаниям, ибо фантазия его в этом направлении была безгранична.

Так и не добившись от Виктора показаний, к семи вечера его сняли с крюка и потащили в камеру, а на его место отправился Женя Мошков.