Нечеловеческие крики вновь разрезали проклятый воздух жандармерии. Славин слышал их, находясь на самом краю угасающего сознания. Его кровь остановилась, а ему так бы хотелось, чтоб она вытекла вся. Но нельзя… Нельзя… Если бы погиб комиссар, какой бы смысл был сопротивляться допросам остальным ребятам? Пока был жив Виктор, в них ещё теплилась надежда выбраться из этого ада живыми.

***

Виктор очнулся от удара по голове. Сверху на него выжидающе смотрел Подтынный и мерзко улыбался.

– Давно пора ужинать… К-комиссар! – небрежно бросил он. – Встал!

Славин попробовал опереться на локти, но руки прострелила сильная боль. Он продолжил лежать на полу.

– Встать, я сказал! – заорал Подтынный и ударил его ногой в грудь, но на это не последовало никакой реакции.

– Ублюдок! – выругался полицай.

Ему пришлось тащить Славина за ногу в комнату для допросов.

Стрелки часов показывали полдесятого вечера.

– Поздний у вас ужин, герр оберштурмбанфюррер! – сказал он без опаски.

– Свободен!

В комнату для допросов вошли двое эсэсовцев – адъютантов Ренатуса.

Один из них нёс увесистый мешок. Когда он бросил ношу на пол, его содержимое зазвенело. Славин понял, что там находились «очень важные» инструменты для допросов.

По приказу Ренатуса его адъютант вывалил содержимое мешка перед комиссаром. Там было всё: и щипцы разных размеров, и клещи с изогнутыми концами, и иглы различной длины, и прочие неизвестные Виктору приспособления. Он видел странные раздвоенные крюки с шипами, длинные зажимы с отверстиями, скрученные в несколько колец пруты. На всё это «богатство» Ренатус смотрел с нескрываемой улыбкой и гордостью, желая вызвать ужас в глазах комиссара, но Славин смотрел на фашистских палачей прямым нечитаемым взглядом, так, что подполковник пошатнулся в своей уверенности сломать его.

– Смелый такой, да? Посмотрим, каким смелым ты будешь, когда я буду пробовать всё это на тебе.

Ренатус встал со своего места и начал копаться в куче смертоносного металлолома. Вскоре он извлёк увесистый топор со страшными зазубринами на лезвии.

– Впечатляет?

Славин плюнул фашисту под ноги и тут же получил мощную пощёчину.

– Ух, собака! – воскликнул подполковник вдруг с сильным акцентом.

Он повозился ещё, извлекая из кучи своего «добра» длинные острые щипцы, и кинул их в печь.

Двое подручных этого монстра намертво привязали Виктора к стулу, оставляя свободной одну руку.

Стул был специально привинчен к полу, чтобы несчастный пленник не опрокинул его в агонии.

То, что с ним намеревались сделать палачи, не укладывалось в человеческом восприятии. Сама природа противилась такому ходу вещей, не только антилюдских, вообще, антивселенских. Такого быть не могло. Нигде. Никогда. И всё же это было. Это происходило на Земле. Богом забытой, обделённой планете, где не действовали никакие божественные законы.

Виктор уже знал, что такое прикосновение раскалённого металла, и всё равно мысленно он оказался не готов к тому, что ему предстояло. Один из адъютантов Ренатуса – Отто Шен заломил ему свободную правую руку и достал из печи раскалённые щипцы.

Славин инстинктивно сжал ладонь в кулак. Немыслимый ужас затопил его сердце. Он закрыл глаза, чтобы не видеть того кошмара, который собирались сделать с его телом нацистские палачи.

Тело трепетало, но не дух. Дух принял это страшное бремя. Дух откуда-то знал, что тело сможет всё выдержать.

– Играешь в геройство? Всё равно мы скажем, что это ты всех выдал. Ты станешь предателем для своих товарищей, своих родителей, всех краснодонцев. Ты станешь предателем Родины. И никто не заступится за тебя. Твоё имя будет навеки овеяно позором, а ты и твои родные будут прокляты. Твоё место займёт самозванец, и всё, что ты сделал, вся твоя борьба будет напрасной.

Эти страшные слова Ренатуса уже ни на что бы не повлияли. Виктор был твёрд и спокоен, как никогда.

Подполковник еле заметно кивнул своему адъютанту, и спустя несколько секунд кожа Виктора задымилась. Палач начал с указательного пальца правой руки. Буквально выворачивал его из сустава раскалёнными щипцами с заострёнными концами. Выломал. Уничтожил человеческую плоть, оставив окровавленный обрубок. И тут же прижёг его железным жаром, чтобы пленник не истёк кровью. Виктор кричал. И впервые пожелал своим палачам: «Будьте вы прокляты!»

А Ренатус и его прихвостни уже давно были прокляты. Они родились такими. Моральными и духовными уродами. Дальше проваливаться в проклятье было уже некуда.

– Где твой брат Михаил? Кто из Ворошиловградского подполья остался в городе? – монотонно произнёс Эрнст-Эмиль Ренатус.

– Пошёл к чёрту! – сорвавшись от дикой боли на истерический крик, воскликнул Славин.

И тут та же участь постигла соседний палец. С нечеловеческой силой фашистский палач выкорчевал его, будто сорняк. Крупные капли пота скатывались по полузажившим струпьям. Вся спина и бока горели огнём, а внутри было холодно, словно в ледяном аду викингов, внутри он ощущал себя уже мертвецом.

– Где комиссар Ворошиловградского подполья Михаил Третьякевич?

– Будь ты проклят!

И вновь безразличный кивок Ренатуса.

Подостывшие щипцы уже не так сильно жгли кожу, но наготове в печи накалялись клещи, которые были гораздо более эффективным инструментом для выдирания человеческих конечностей.

Отто Шен отбросил щипцы в сторону и достал более устрашающее оружие. Чтобы не обжечься, он брал рукоять клещей толстыми перчатками. Один момент, и их стальные губы сжались на безымянном пальце Виктора, а комиссар уже практически терял сознание. И на его краю ему, уже замученному жуткими пытками, привиделось, будто палец ему откусывал кошмарный многоликий монстр, отвратительная липкая чешуя которого сплошь была покрыта светящимися свастиками. Но Виктор так и не смог понять, произошло ли это наяву, или приснилось ему.

Уже очутившись в камере, он ощупал рану и обнаружил, что пальцев отсутствовало три: указательного – две фаланги, средний – полностью, а безымянный – больше, чем на две трети.

Измученное тремя сутками невыносимых пыток тело желало лишь одного – смерти, но дух, будто вовсе с ним не связанный, жаждал жить. Неистово, страстно, непокорно он жаждал дожить до того момента, когда захватчики родной земли получат по заслугам.

В бреду Виктору казалось, что здание жандармерии горит, что горит его камера и огонь обступает тело плотным кольцом, а его жгучие языки уже касаются голых пяток.

В видении здание полыхало так же, как биржа труда, которую подожгли его ребята.

Бесстрашные Сергей Тюленин, Люба Шевцова и Витя Лукьянченко блестяще провели ту диверсию, благодаря которой им удалось спасти от угона в Германию на принудительные работы более двух с половиной тысяч юношей и девушек.

Прежде они несколько дней посещали биржу, чтобы выяснить расположение кабинетов и где именно находятся шкафы с документами завербованных.

Ночью Сергей выдавил стёкла на окне под чердаком. Незаметно молодогвардейцы пробрались в здание биржи труда под прикрытием Вани Земнухова и Васи Левашова. Они разбросали заранее подготовленные бутылки с зажигательной смесью, а также облили горючим полы и двери кабинетов. Перед тем как покинуть биржу, Серёжа Тюленин бросил подожжённый свёрток на пол, и огонь быстро распространился по всему помещению. Спустя несколько минут здание биржи вспыхнуло как спичка.

Соликовский тогда соврал майору Зонсу, что в здании биржи замкнуло проводку. Он отлично знал, что пожар – дело рук «народных мстителей», однако, сколько бы ни пытался, не мог выйти на их след. К тому времени нацистское руководство уже много недель требовало от него результата, но партизаны были неуловимыми. Расширение штата полицаев не привело к поимке ни одного из них. Нескольких карателей подпольщики повесили, ещё троим перерезали ночью горло. Дошло до того, что предатели боялись патрулировать по ночам улицы, и вместо двух-трёх начали сбиваться в стаи, в стаи злых безмозглых псов, готовых лизать сапог хозяина, который в любую минуту может их пнуть.

Однако ребята считали, что делали недостаточно. Но другие не делали и этого. Виктор гордился каждым членом своей организации. Самому младшему было 14 лет, а самым старшим был командир – Иван Туркенич. Ему скоро должно было исполниться 23 года. Виктор переживал за него не меньше, чем за младших товарищей, у которых практически не было боевого опыта. За ним особенно охотилось гестапо.

– Слышишь, чего пригорюнился? – раздался насмешливо-издевательский голос Кулешова. – Вон ещё твоих повязали. Веселей тебе будет! Ха-ха-ха!

Виктор из последних сил вскочил на ноги и припал к прутьям решётки.

– Что ты сказал, мразь? Моих повязали? Так знай же: Красная Армия наступает, и скоро тебя и таких, как ты, всех повесят! И неважно, что мы уже этого не увидим. Увидят другие. Им будет что рассказать потомкам.

– О… О тебе расскажут многое… Предатель. Я лично буду клеветать на тебя, и мне поверят. Механизм уже запущен. Скоро от тебя отрекутся все, кто тебя знал.

«Все, кто тебя знал… Все, кто знал…» – прозвучало зловещим эхом в темноте полуночного коридора. Кулешов чувствовал себя победителем.

Окровавленное, израненное тело Виктора просило лишь одного: покоя, а его неспокойный дух метался, будто зверь, запертый в клетке. Кого же арестовали? Выдержат ли они испытания? И как их спасти? Вряд ли им уже могло помочь молчание Виктора. Те, кто попадали в руки гестапо, уже не выходили живыми обратно. Славин надеялся лишь на то, что их, как рядовых членов организации, не будут подвергать особо жестоким пыткам.

***

Ночью сонного замученного комиссара вновь повели на допрос. В прокуренной комнате, едва освещённой низко висящей над столом лампой, сидели трое сильно избитых ребят: Ваня Земнухов, Вася Пирожок и Женя Мошков.

Когда завели Виктора, взгляды их напряглись. Они не должны были ничем выдавать, что знакомы между собой, но внешний вид Виктора никого не мог оставить равнодушным. За три дня пыток монстры изуродовали его почти до неузнаваемости.

– Ну что? Узнаёшь? – заносчиво спросила жирная свинья Соликовский, которому не спалось в этот поздний час.

Виктор отрицательно покачал головой.

– Странно! А ведь это же ты их выдал!

Жестокое осознание кольнуло сердце. Славин сидел напротив них, всеми силами пытаясь понять, поверили ли они полицаям, или нет, знают ли, что он не предавал? Он пытался мысленно достучаться до них, своих таких родных ребят, ставших ему за месяцы ожесточённой борьбы братьями. И кажется, они верили, они верили ему.

– Я не знаю, кто они, – сказал Виктор.

Ужас, читавшийся в светлых глазах Вани Земнухова, его дорогого друга детства, его соседа и неизменного единомышленника в борьбе против фашистских захватчиков, был неописуем. Иван был с ним с самого начала, и каково же теперь было видеть ему, в кого превратили нацистские изуверы его энергичного, деятельного комиссара, который находил выход из самых непростых ситуаций и вдохновлял своим примером всех вокруг.

– А вы? Знаете его? – обратился Соликовский к арестантам.

Все как один покачали головой.

– Хорошо! – весело сказал он. – Память, она такая – штука изменчивая. Бывает, преподносит сюрпризы от боли.

И засмеялся своим мерзким издевательским смехом, погладив толстую рукоять плётки, что висела на его широком поясе.

– Что ж… Если никто никого не знает – не смею вас больше задерживать!

Его хорошему настроению ничего не могло помешать. И бить пленников он не стал лишь потому, что предвкушал хорошенько выспаться после нескольких нервных деньков. Ренатус со свитой укатил в кабаре до самого утра, а значит, ничего не мешало Соликовскому использовать своё личное время, как ему заблагорассудится.

Виктор вернулся в свою холодную окровавленную камеру и, как ни пытался, не смог сдержать слёз.