Глава 4. 04.01.1943

Эрнст-Эмиль, всегда считавший себя непьющим человеком, никогда бы не признал, что в ту ночь перебрал лишнего. День выдался особо нервным, поэтому он решил ни в чём себе не отказывать. А с утра… С утра его, вкупе с жёстким похмельем, ждало досадное разочарование, ведь эта свинья Соликовский не только не выполнил наказанную ему работу по выбиванию показаний из подпольщиков, но и не потрудился подготовить идеологическую почву для окончательного разгрома «Молодой гвардии» – до сих пор ещё не распространил слух о том, что передал список членов организации гестапо комиссар Виктор Славин.

– Безобразие!

Ренатус готов был лично выпороть этого жирного русского дурака на глазах его же подчинённых.

– Приведите Славина! – взревел он в дикой злобе.

У него жутко болела голова, и он срывался на всех подряд, в том числе даже на своего любимчика-адъютанта лейтенанта Веннера.

Вернувшийся помощник сообщил, что Славин, скорее всего, находится при смерти.

– Что? Когда вы в последний раз его кормили? – требовательно спросил он Соликовского.

Свинья не могла ответить ничего вразумительного, мыкаясь рылом то вправо, то влево и озираясь на своих подручных: Кулешова и Подтынного.

– Всё ясно. Накормите, а потом на допрос. Мне нужна информация, и, если он умрёт от голода прежде, чем я её получу, отвечать будете вы! – пригрозил он полицаям.

Смерть от пыток он не рассматривал. Ренатус мог вовремя остановиться: довести жертву до пика физических страданий, до полушага от смерти, а затем отступить, продлевая мучения на недели, месяцы…

Его растолкали и вручили ему миску с какой-то бурдой. Безвкусная похлёбка из мёрзлой капусты и кусок чёрствого хлеба – вот всё, что досталось замученному истощённому комиссару. Он отказывался от еды, но Соликовский с налитыми от ярости кровью глазами заверил его, что если он не поест, то первыми на допрос пойдут Земнухов и Мошков.

Виктору пришлось, превозмогая дикую тошноту, съесть пару ложек отвратительного варева. Как бы он хотел выплеснуть его в рожу зарвавшейся свинье! И почему, собственно, он не мог этого сделать? Что ему теперь было терять? И всё-таки сделать это ему не позволяло воспитание.

В пыточной его снова ожидал Ренатус и его адъютанты.

– Вы довольны трапезой, комиссар? Значит, мы можем приступить к работе.

Эта монотонная, изнуряющая, машинная, тупая настойчивость, бесчеловечность, чёрствость, рутинность нисколько не утомляла начальника жандармерии. Напротив, подполковник испытывал не только тела, но и нервы своих жертв на прочность, надеясь сломить их в этой моральной мясорубке.

– Где ваш брат Михаил? Как давно вы его видели? Кто сейчас возглавляет Ворошиловградское подполье?

– Я ничего не знаю. Брата я не видел с начала войны.

Лейтенант Веннер наотмашь ударил комиссара в челюсть, выбив несколько зубов, которые вместе с кровью тут же оказались на полу.

– Ещё есть варианты? Подумайте, Виктор. Подумайте хорошо.

– Я ничего не знаю о Ворошиловградском подполье.

– Как же не знаете, если вы были там связным?

– Я не был связным. Мне ничего не известно.

Ренатус в ярости ударил кулаком по столу. Вывести его из хрупкого душевного равновесия было очень легко.

– Как же мне надоело тебя пытать! – в сердцах воскликнул он, а на улице стояло лишь четвёртое января.

Отто Шен и лейтенант Веннер схватили комиссара под руки и повесили на крюк.

– Снимайте! Бить бесполезно! – приказал Ренатус.

Они сняли изувеченное тело и снова привязали к стулу, а это значило лишь одно: продолжение вчерашней пытки. Но её Ренатус очень не хотел использовать, потому как опасался, что пленник потеряет слишком много крови и умрёт, так и не поделившись нужной информацией. А она ой как была нужна. Генерал полиции бригаденфюррер СС Деринг уже требовал от него отчёт по Ворошиловградскому подполью. Ничего другого не оставалось, как пытать. Пытать самыми изощрёнными способами. Его адъютанты не хотели делать эту грязную работу, постоянно отлынивали и отпрашивались, ссылаясь на неотложные личные дела. И своего любимчика Веннера Ренатус всё-таки освободил, а на его место Соликовский пригнал Подтынного.

– По-видимому, придётся приказать доставить сюда костолом, – сказал Ренатус будто самому себе.

Зазвенели жуткие орудия в мешке, и тело Виктора задрожало перед неизбежным.

«Одним пальцем меньше, одним больше – какая разница?» – мысленно подбадривал он себя.

Дух в те минуты жил отдельно от тела. Духу не было дела до страданий физической оболочки. В дух, в душу Виктор не верил, однако независимо от веры она была у него такой сильной.

– Отто, – обратился Ренатус к подчинённому по-немецки, – возьми что-нибудь потяжелее.

Чем-то потяжелее стал топор с зазубринами. Немец кинул его в печь.

Ренатус тяжело вздохнул.

– Итак. Последний шанс. Где ваш брат?

Виктор ничего не ответил, и тогда Отто Шен на пару с Подтынным приложили левую руку Славина к столу и одним точным ударом раскалённого топора отсекли четыре пальца. А почему именно раскалённым? Чтобы сразу прижечь рану и остановить кровотечение.

Славин потерял сознание от болевого шока. Он даже не понял, в какой момент его плоть отделилась от тела, а от созерцания валяющихся на полу его собственных окровавленных пальцев его замутило. Безвкусная похлёбка из мёрзлой капусты готова была вот-вот вырваться наружу.

– Где ваш брат, Славин? – повторял Ренатус.

– Иди к дьяволу! – еле шевелил губами истерзанный комиссар.

Подполковник с психу опрокинул стул.

– Рубите руку! – заорал он. – Хотя нет, подождите. Руку мы оставим на «ужин». Пусть подумает над своим поведением.

Виктора вернули в камеру. Теперь даже его дух уже не хотел жить и не верил ни во что. Потерял надежду. Но не потерял любовь. Любовь к родным, к друзьям, оставшимся на свободе, любовь к людям и любимой Родине.

Пусть делают с ним что хотят. Пусть отрубят руки и ноги, лишат зрения, осязания и слуха – он ни за что не сдастся.

Ему приснился Михаил и покойный Яковенко. Они что-то говорили, но Виктор не мог понять их слов. А потом он увидел своё отражение в зеркале, только глаза у него почему-то были мутными-мутными, а радужек и зрачков не было видно вовсе.

Впервые за долгое время Виктор проснулся сам, никто его не будил, и сразу же стена боли обрушилась на его худенькое измождённое тело. Покалеченные руки горели огнём. Он вспомнил обещание Ренатуса оставить его левую руку на «ужин», и жуткий холод прошёлся по его телу от этого античеловечного дикого обещания, сметающего на своём пути все остатки разума, всё, что даёт обществу звание цивилизованного, ведь они, «продвинутые» немцы XX-го века, представители нации, породившей множество гениальных поэтов, писателей, композиторов, философов,  в тот момент вели себя хуже дикарей в джунглях.

Виктор уже не боялся этого особенного «ужина». На улице стемнело, а за ним всё не приходили. От сумасшедшей боли он не мог думать, и его прошлая жизнь до заточения теперь казалась далёкой-далёкой, прожитой будто не им. Словно не было Ворошиловградского подполья и «Молодой гвардии», не было их дерзких вылазок и покушений на врага, не было успеха, не было друзей, любви – не было ничего…

Ключи в замочной скважине противно заскрежетали, и в отсыревшую грязную камеру зашли Подтынный и Мельников.

– Сегодня тебе повезло, комиссар, – сказал полицай, – Ренатуса вызвали в Ворошиловград к генералу, а значит… Значит, ты – в нашем полном распоряжении! – и дико захохотал.

Виктора повели на допрос.

В кабинете, за столом, уплетая картошку с варениками и запивая их мутно-зелёным самогоном, сидел Соликовский. Двери пыточной были открыты, и оттуда валил жар.

Взгляд жирной свиньи устремился на культи пленника, замотанные самодельными бинтами из рубашки.

– Хорошо они с тобой поработали! – одобрительно сказал Соликовский. – Ну а мы поработаем ещё лучше! Да, мои верные псы!? Как учил оберштурмбанфюррер… По лицу его! По лицу! За работу, орлы! – весело взревел он в алкогольном угаре.

Подтынный и Мельников, такие же пьяные, схватили Виктора и начали избивать, стараясь, чтобы плети проходились по лицу.

Кровь брызгала во все стороны, алые капли заляпали даже лицо Соликовского, и он с раздражением утирался куском грязной салфетки.

– Поаккуратнее тут! – прикрикнул он на подчинённых, а они разошлись не на шутку.

Жуткие резиново-металлические плети безжалостно стирали все человеческие черты, даже не просто убивали красоту, а убивали всякое напоминание о нормальном людском лике, превращая пленника в «монстра». У Виктора были сломаны скулы, челюсти, нос, темя. Глаза он уже не мог открыть, потому как заплывшие опухшие веки не открывались. А чудовища всё били и били его, и, когда он уже перестал подавать признаки жизни, их звериная ярость иссякла.

– Идиоты! – вдруг спохватился Соликовский. – Тупое отродье! Вы что, меры не знаете? Убьёте его – все перед Ренатусом отвечать будем! На виселицу захотели?

Он вылил на Виктора ведро ледяной воды, и парень еле-еле зашевелился.

– Тащите его в камеру! И отдайте ему передачку, которую его мамаша принесла!

Насквозь продрогший и израненный, Виктор неподвижно лежал на холодном полу, когда Подтынный снова с ненавистью открыл решётку и что-то бросил ему, словно собаке.

– На вот, тебе мамаша передала!

Мама… Мама… Это далёкое слово кольнуло осознанием, что он не один, что его ещё помнят, любят и ждут где-то… По-видимому, теперь уже напрасно. Виктор вспомнил улыбчивые лица родителей, крепкие объятия старшего брата Миши, и на сердце его будто растёкся расплавленный свинец. Он почти на ощупь коснулся вещей, что кинул на пол Подтынный. Это были чистые штаны и рубашка, а ещё свежий хлеб, завернутый в ткань, и маленькая баночка с цинковой мазью. Он её просил пару дней назад, а теперь уже вряд ли б она справилась с такими страшными увечьями, что нанесли ему палачи.

Комиссара держали отдельно от остальных, чтобы беспрепятственно клеветать на него арестованным подпольщикам с целью их деморализации. Но никто из них даже не думал верить в эту чудовищную ложь, выдуманную полицией.

Вид Славина произвёл глубокое впечатление на Ваню Земнухова. Сначала, вернувшись с того допроса, он долго молчал, а затем его как прорвало. Он рассказывал всем, кто находился вместе с ним в камере, что сделали с Виктором нацистские палачи. Девушки не могли сдержать слёз. Парни сжимали кулаки с неистовым желанием отомстить за своего комиссара, да только их самих тоже жестоко избивали, ломали им руки и ноги и требовали ответов на вопросы, на которые нельзя было отвечать.

За тьмой всегда наступает рассвет, за болью – радость, за горем – счастье. Но это в нормальном мире, а не в том перевёрнутом, который принесли нацистские извращенцы на чужую землю. То, что они творили, не подлежало прощению, у их преступлений не было и не будет никогда срока давности. Заразу нужно выкорчёвывать под ноль, чтобы её губительная поросль никогда не возродила ужас, что та когда-то посеяла.

***

Облака плыли так низко, что казалось, будто до них можно дотронуться рукой. Голая степная местность, промытая ноябрьскими дождями, не предполагала места для укрытия. Бесконечные луга и поля обрамляли тонкие перелески для защиты пахотной земли от выдувания. И прятаться в них было не очень удобно.

В тот день казалось, будто облака плыли в метрах двадцати от верхушек деревьев, белых акций, источающих дивный аромат весной, а теперь, в хмурую пьяную осень, словно омертвевших.

Виктор в десятый раз проверил сохранность взрывчатки. Он нервничал, хоть внешне и оставался спокойным. Операция не должна была сорваться: Туркенич всё просчитал, а на его боевую хватку комиссар ни разу не жаловался.

Закладывая взрывчатку на дороге возле железнодорожного моста, партизаны рассчитывали подорвать немецкую машину, а у убитых забрать оружие и боеприпасы. Полдня они провели в засаде, а когда вдалеке показался объект, все одновременно и обрадовались, и напряглись перед осуществлением сложного дела.

Жаль, то не был автомобиль Ренатуса – их будущего палача, хотя, даже если б он погиб, на его место прислали бы нового монстра.