Машина блеснула крылом в свете пробившегося на миг солнца, и это будто был знак свыше. Она как раз приблизилась к месту, где Виктор с ребятами заложил взрывчатку. Внезапно, даже раньше, чем планировали, раздался оглушительный взрыв. Место заволокло пылью и дымом. Когда Славин поднял голову, то увидел из своего укрытия, что в развороченном автомобиле кто-то шевелится. Он хотел встать и немедля отправиться туда, но Туркенич подал знак оставаться на местах, а сам осторожно пополз к автомобилю. Трое немцев были мертвы, а четвёртый, с развороченным боком, из которого вываливались окровавленные внутренности, мучился на земле. Иван добил его точным выстрелом в висок, хотя со спокойной совестью мог бы ничего не делать, и пусть бы эта чужеродная падаль агонизировала дальше. Но… Такими уж были благородные офицеры русской советской армии, да и вообще, все русские люди. Не могли спокойно смотреть на чужие страдания, даже на страдания своих врагов.

Забрав оружие и боеприпасы, ребята откатили машину и столкнули её вместе с трупами в небольшой ставок неподалёку. К счастью, он оказался довольно глубоким, и автомобиль полностью ушёл на дно. Когда крышу его скрыла буро-синяя гладь воды, все вздохнули с облегчением. Теперь предстояло незамеченными добраться до схрона в лесу и спрятать оружие…

Это всё будто было не с ним. Вовсе не с ним, а с каким-то другим Виктором Славиным, которого он похоронил глубоко внутри. А прошло всего четыре дня в аду. Виктор смотрел на свои покалеченные руки, которые, даже если б он выбрался, никогда бы уже не смогли взять оружие, а значит, продолжить борьбу. Тогда зачем ему было цепляться за эту никчёмную жизнь, если он больше не мог приносить пользы? Эти мысли… Они брались не просто так. Они брались не от увечий и побоев. Так действовал враг. Виктора морально ломали. И почти сломали. Нетронутой осталась лишь последняя стена, последняя истина – «молчание». Она бы не рухнула ни при каких обстоятельствах.

Глава 5. 05.01.1943

Если кто-то считал, что нацисты были наследниками крестоносцев, которые совершили грандиозный крестовый поход против большевизма, то они сильно ошибались. Если эти омерзительные монстры и были чьими-то наследниками, то как раз средневековых инквизиторов и палачей, ненавидевших всё живое. А наследниками крестоносцев как раз таки были советские воины, защищавшие свою веру – веру в светлые коммунистические идеалы, веру в Родину, веру в Человека и Человечность.

Как можно было считать иначе, если «цивилизованные» немцы двадцатого столетия не погнушались ничем: даже использованием средневековых методов пыток на своих допросах.

Поездка в Ворошиловград принесла свои плоды. Ренатус получил взбучку от генерала и решил «пуститься во все тяжкие». С помощью знакомых он раздобыл костолом, называемый ещё коленодробилкой, и с гордостью повёз его в Краснодон, полностью уверенный в том, что теперь уж точно развяжет Славину язык.

Ему так не терпелось опробовать «обновку», что он заставлял водителя гнать машину на полной скорости, хотя всегда ездил с осторожностью. Они домчали до Краснодона за тридцать минут, успев до темноты, и, естественно, монстр, сидящий в Ренатусе и жаждущий чужой крови, не стал откладывать экзекуцию на потом. От осуществления новой пытки его не остановил даже поход в кабаре, куда он был приглашён на день рождения майора Зонса. Ренатус решил благополучно его пропустить. Вечер и так обещал быть «весёлым».

Виктор думал, что на следующий день его будут пытать с утра до ночи, но ни утром, ни в обед его никто так и не тронул, и, лишь когда за окном начало смеркаться, он услышал звон ключей в замочной скважине.

Захаров и Мельников молча, без своих обычных едких замечаний, схватили его под руки и потащили в кабинет к палачам.

Подручные Ренатуса уже всё подготовили, распаковали новое приобретение и установили в пыточной, и теперь, словно сытые псы, ухмылялись, предвкушая зрелища.

На двух мощных металлических штырях с резьбами крепились две перекладины с длинными железными шипами с внутренней стороны. Винты, расположенные на штырях, регулировались. Таким образом, когда их закручивали слишком сильно, шипы впивались в мясо, мгновенно пробивая мягкие ткани, кости и суставы. Коленодробилку можно было использовать не в полную мощность, а лишь до появления ран в мышцах и трещин в костях. Ренатус, распалённый жаждой крови и безнаказанностью, решил задействовать весь потенциал адского орудия не столько для того, чтоб выбить показания из комиссара, сколько ради своего извращённого удовольствия.

Виктора усадили на привинченный к полу стул, привязали к нему, а левую ногу вставили в костолом между рядами металлических шипов.

– Где ваш брат Михаил?

Славин молчал, безразлично глядя на свою ногу, будто в тот момент она принадлежала не ему.

Поворот винта. Кончики шипов лишь вспороли кожу. Липкая алая кровь закапала на пол. Комиссар даже не вздрогнул, спокойно принимая всё, что ему предстоит.

– Кто из членов Ворошиловградского подполья остался в городе?

Молчание. Поворот винта. Шипы вошли глубоко в мясо. Виктор дёрнулся в путах.

– Больно? Больно, сука? Теперь ты нам всё расскажешь! – не удержавшись, взвизгнул Подтынный. Веннер шикнул на него.

– Хорошо. О Ворошиловграде ты говорить не хочешь. Поговорим о Краснодоне. Имена членов Краснодонского подполья! Быстро! Кто ещё у вас остался?! Говори!

– Пошёл к чёрту! – отозвался Славин, и в ту же секунду шипы вошли ещё глубже. Раздался треск. Это затрещали кости Виктора. Он не сдержался, закричал и не узнал своего голоса. Палачи почувствовали удовлетворение. Комиссар пообещал себе, что, как бы ему ни было больно, впредь он не доставит им такого удовольствия.

Боль была страшной, жуткой, разрывающей в клочья не только тело, но и душу. Виктору казалось, что он больше никогда не сможет ходить, ведь безжалостные шипы пробили колено насквозь. Он дёргался в верёвках, туго опутывающих его тело, уже не отдавая отчёта в своих действиях, но его дух был твёрд: молчать до конца.

Костолом можно было использовать не только для коленных суставов, но и для голеностопных, плечевых и локтевых – словом, способы применения этого страшного орудия ограничивались лишь фантазией палачей, а уж у Ренатуса и его подручных она была безгранична.

В глубине души Виктор надеялся истечь кровью прежде, чем наступит рассвет, но его тело оказалось сильнее и против его воли изо всех сил боролось за жизнь.

По приказу подполковника, Мельников туго перевязал покалеченную ногу Виктора грязной тряпкой, и затем пленника бросили в камеру.

– Я с тобой ещё не закончил, – напомнил Ренатус и взглянул на коленодробилку, когда комиссара вытаскивали в коридор. Его тело оставляло кровавые разводы на грязном полу, который не мылся неделями.

Терпеть боль круглыми сутками, без продыху, без перерыва, и наяву, и во сне было невыносимо. Виктору уже не помогали воспоминания, да они будто растворились в истерзанном страданиями разуме.

Красная пелена застилала глаза. Ему чудились развевающиеся красные флаги, которые, рискуя своей жизнью, водрузили на самые высокие здания в городе молодогвардейцы. К седьмому ноября группа Серёжи Тюленина получила приказ из штаба водрузить флаг на здание школы №4 им. Ворошилова. И ребята блестяще справились со своей задачей.

В ночь накануне праздника Сергей взобрался по тонкой скрипучей лестнице на крышу школы. Его сопровождали Радий Юркин и Стёпа Сафонов со взрывчаткой. Его лучший друг – Лёня Дадышев встал у слухового окна, чтобы следить за улицей.

За считаные минуты полотно флага было прикреплено к трубе, а следом установлена взрывчатка с табличкой «заминировано».

Утром взбесившиеся полицаи бросились на чердак, но ничего не смогли сделать, ибо рисковали подорваться на минах. Им пришлось ждать немецких сапёров, а всё это время советское знамя гордо реяло в воздухе, даря людям надежду.

Также Уле Громовой и Анатолию Попову удалось укрепить флаг на копре шахты №1 бис, а группе Коли Сумского – на копре шахты №12.

Успешно проведённая диверсия привела немцев в бессильное бешенство, однако и в тот раз подпольщикам удалось уйти незамеченными.

Флаги, листовки, подрывы немецких машин давали людям надежду, давали понять, что они не одни, что есть сопротивление в сердце врага, а значит, ещё ничего не кончено и борьба продолжается. Любая победа не окончательна, любое поражение не фатально, важно лишь мужество продолжить. И они продолжали несмотря ни на что. Отважные парни и девушки, которым претила сама мысль о том, чтобы кто-то чужой хозяйничал на их земле, не то что служить им, как это с радостью делали продажные псы-полицаи.

Резиново-железный кнут ударил по прутьям решётки. За ней стоял Кулешов и, по-маньячьи скалясь, окликал комиссара.

– Эй, не спать, выродок! Тебя ожидает господин оберштурмбанфюррер! Встать!

Но Виктор подняться уже не мог, пусть бы избивали его до смерти.

Зазвенели ключи, а ужасный кнут со свистом рассёк сырой воздух.

– Не можешь встать – тогда ползи! – рявкнул Кулешов.

Комиссар не сдвинулся с места.

– Ползи, я сказал! – разъярился Кулешов, и тут же тяжёлая резиновая плеть с металлическим наконечником ударила Славина по лицу. Но он уже ничего не почувствовал. Боль отдалась эхом на дне сознания, уже ничего особо не меняя.

– А ну отставить! Кулешов! Мать твою! Ты его убьёшь, а мне отвечать?! – неожиданно «заступился» подошедший Соликовский. Не из жалости, а лишь потому, что ему была дорога собственная шкура. – Иди кошмарь остальных! Четыре камеры от партизан ломятся!

– Он не шевелится!

– Тогда тащи его! Что стоишь? Ай, ладно, давай вместе!

От жирной свиньи было мало толку, она только путалась под ногами. Кулешов сам дотащил комиссара до пыточной, и, словно мешок, бросил у ног Ренатуса, а сам пошёл истязать остальных. Он просто заходил в любую камеру и начинал сечь резиново-металлической плетью кого попало: парней, девушек без разбору. Бил и по лицу, и по спине, голове, ногам. Обессиленные от голода и пыток, они не могли ни отбиться от него, ни увернуться от ударов жуткого кнута.

Ваня Земнухов, весь окровавленный и избитый, слышал душераздирающие крики комиссара, когда ему ломали второе колено. По лицу Ивана против воли текли слёзы, и обжигающий чёрный кнут уже казался не столь жестокой платой за молчание.

– Я вам, суки, я вам покажу! – орал Кулешов, распалённый злобой, размахивая кнутом.

И когда кто-то из парней кинулся на него, желая сбить его с ног, он со всего размаху ударил несчастного ногой по голове. Пленник потерял сознание.

– Ух, суки! Благодарите своего комиссара за то, что вы здесь! Это он вас сдал! – нагло клеветал Кулешов.

– Это неправда! Неправда! Хватит врать! – раздался девичий голос из глубины камеры.

– А ну молчать! Я вас…

И из камеры снова донеслись крики и шелестящие звуки ударов.

Их борьба ещё продолжалась… Любое поражение не фатально… Важно лишь мужество продолжить…

***

Около двенадцати часов ночи Виктор пришёл в себя в своей камере. Он больше не мог пошевелить ногами, а покалеченные руки горели огнём. Он лежал на полу не двигаясь, и ему было уже всё равно, сойдёт ли он с ума, или останется в трезвом рассудке. Он больше не надеялся на свою память, которая не раз спасала его от помешательства, но она внезапно заговорила сама, подсовывая ему навязчивые картины из прошлого.

Он видел ярко полыхающую степь под тёмным осенним небом. Но этот пожар не был бедствием.