Мертвые принцы (страница 8)
Одной тёплой сухой октябрьской ночью группа молодогвардейцев под руководством Ульяны Громовой ушла в степь возле села Шевырёвка и подожгла скирды немолоченого хлеба, подготовленные для отправки на склады немецкой армии, а также для вывоза в Германию. Благодаря блестяще проведённой операции этот ценный ресурс не достался врагу, а русские люди выжили б как-то без него. Пусть и сами впроголодь, но главное, замучить и заморить голодом врага, осмелившегося топтать родную землю.
Поджигатели так и не были найдены, и после этой акции у взбешённых оккупантов не осталось сомнений, что в городе действует профессиональная серьёзная подпольная организация, которую нужно остановить немедленно.
Виктор скрывался умело и фантастически проворачивал антифашистские диверсии прямо под носом у немцев.
Ещё будучи комсоргом школы, Славин организовал струнный оркестр, где был дирижёром. Во время оккупации ему пришлось вспомнить подзабытые навыки, потому как Евгений Мошков, назначенный директором клуба им. Горького, выдвинул идею, что неплохо бы было снова собрать оркестр и под предлогом репетиций иметь возможность собираться всем подпольем в клубе, и обсуждать свои дела. Так партизаны отвели бы от себя подозрения. Его идея была единогласно принята. И Виктору пришлось, преодолевая себя, играть оккупантам, улыбаться им, кланяться, приветствовать их только ради того, чтоб иметь возможность всадить нож им в спину поглубже и при этом остаться незамеченным. Не такая уж и высокая цена. Но долго кривить душой он не смог, да ему и не пришлось. По неосторожности члены клуба всё-таки попались. Прокололись на элементарном. Но их нельзя было винить. Основу организации составляли необстрелянные птенцы, неопытные 16-18-летние дети, которых война заставила повзрослеть слишком быстро. В помещении для репетиций обнаружили обёртки от конфет из разграбленной немецкой машины. И сразу же подозрение пало на оркестрантов. Так был арестован руководитель оркестра, администратор клуба – Иван Земнухов и его директор – Евгений Мошков. А потом ещё появился Почепцов со своим списком… И начались тотальные аресты. Но было ещё кое-что… То, о чём Виктор отказывался вспоминать. То, что жгло его душу не слабее калёного железа, то, что было хуже самой изощрённой пытки, то, чего он понять не мог, сколько бы усилий ни прилагал. От этого воспоминания его ограждала собственная память, потому как он, как бы ни старался, не мог вспомнить событий, которые произошли перед самым его арестом. Дело, конечно, было вовсе не в обёртках от конфет. Это слишком мелочно, а немцы всегда играли по-крупному. Дело было в нём самом. Всегда.
Глава 6. 06.01.1943
Шестого января у Эрнста-Эмиля Ренатуса окончательно сдали нервы. От горя он надрался в хлам, а затем, долго оскорбляя и строя своих подчинённых, велел притащить в пыточную комиссара Славина и «вытрясти из него душу».
«Проклятые русские морозы! – всё бормотал подполковник. – Я больше не могу здесь находиться! Они лишают меня возможности нормально работать! И ещё партизаны… Их здесь – как собак нерезаных. Даст бог, я их всех прикончу!»
Использование костолома больше не приносило ему удовольствия. Изощрённые пытки стали обыденностью. Его больше ничего не цепляло остротой ощущений. Он не жаждал хлеба и зрелищ. Реальным был выговор от генерала Деринга, который он мог снова получить, не добившись от Славина показаний.
Уже почти неделю несломленный комиссар томился в застенках гестапо, а толку было – ноль. На него ничего не действовало, хоть жги его живьём. Ренатус был взбешён этим обстоятельством. Он тщетно пытался понять, где ошибся, не понимая главного: что он пришёл на чужую землю и пришёл как захватчик, а не освободитель, которым он себя возомнил, опьянённый геббельсовской пропагандой. В этом и была вся загвоздка. Но Ренатус, в силу ограниченности своих мыслей, как и большинство его коллег, никак не мог этого уяснить и списывал свои неудачи на тупость местного населения.
На правой руке Виктора, и так покалеченной, Ренатус приказал использовать костолом. Шипы пробили локоть за один поворот винта, принося комиссару невыносимую боль. Потоки крови, казалось, уже заливали и кабинет Соликовского, в котором расположился подполковник, и пыточную, и коридор, и камеру. Их никто не смывал. Кровь разлагалась, отчего запах в помещениях жандармерии стоял отвратительный. Но оберштурмбанфюррера, как бывшего фронтовика и по совместительству палача, ничего не смущало. Он не затыкал уши от душераздирающих криков, не приказал даже прибраться в кабинете после того, как поскользнулся на крови вчерашних детей и чуть не грохнулся на пол.
«Интересно, если б ситуация была зеркальной, смогли бы русские такое сотворить в каком-нибудь маленьком немецком городке?» – думал Виктор в момент, когда адское приспособление безжалостно ломало его кости. Сустав не выдержал, и послышался треск, сопровождаемый морем крови.
«Нет… Мы ведь люди и людьми остаёмся всегда, даже на войне, в какие бы нечеловеческие условия нас не поставила судьба, а они – нет…»
– Где ваш брат Михаил?
Одни и те же вопросы по кругу могли взбесить кого угодно, даже Виктора с его безграничным терпением и ангельской душой.
– Не знаю я! Не знаю! Понятно? Пошёл ты к чёрту! Будь ты проклят, выродок фашистский! Будь проклят ты и весь твой народ! – закричал Славин и обмяк на стуле.
Ренатус, словно невменяемый, продолжал спрашивать его о Ворошиловградском подполье, о «Молодой гвардии» и о пропавших немцах, машину с которыми подпольщики столкнули в ставок.
Виктор молчал, глядя в потолок. Его правая рука безвольно висела вдоль тела, как плеть. Пошевелить ею он больше не мог.
И тут подполковника накрыл псих. Он взревел, будто дикий зверь, сорвал с окна заляпанную кровью занавеску, опрокинул стол и наотмашь ударил Кулешова, разбив ему нос из досады, будто он был виновен в том, что им не удаётся расколоть Славина.
– Казнить всех! Казнить! Они теперь бесполезны! – заорал фашист и, будто ужаленный, вылетел из кабинета.
Официального приказа о казни в тот день он так и не дал, так что пленённые молодогвардейцы остались дожидаться своей участи ещё на неопределённый срок.
Минула неделя с момента заточения комиссара. Он изменился не только физически, но и, как ему казалось, духовно. Он больше не узнавал себя, а времени на размышления у него было предостаточно. Мало кто смог бы остаться прежним, пройдя через такие дикие испытания. Когда боль постепенно замещает твоё «я», нет иного пути. Ты становишься этой болью, и вся твоя суть заключается в ней. Ты теряешь не только тело. Тело – мелкая потеря. Ты теряешь своё имя, фамилию, свой род, свои неповторимые мысли. Ты будто стираешься из реальности. Ты погружаешься в неведомые реки забвения.