Я должна быть благодарна, что настоящая личина Корина вскрылась сейчас, а не через годы, когда я окончательно превратилась бы в тень самой себя. В послушную куклу, которую он поставил бы в угол, когда появилась новая, блестящая игрушка.

Я должна уехать. Сегодня же. Сейчас.

Каждое движение отдавалось болью в затёкшем теле, но я заставила себя подняться. Ноги, точно деревянные, едва держали. Голова кружилась. Но я медленно, как раненое животное, поплелась к шкафу.

Саквояж нашёлся на верхней полке. Тот самый, с которым я когда-то приехала в этот дом, полная надежд и мечтаний. Глупая, наивная девчонка. Я стряхнула с него пыль и принялась собирать вещи.

Только самое необходимое. Бельё. Тёплая накидка. Удобные туфли. Флакончик с настойкой от головной боли – моя собственная разработка. Несколько блокнотов с формулами… Они были устаревшими. Я провела пальцами по пожелтевшим страницам, испещрённым моим убористым почерком. Рецепты, над которыми я корпела ночами, формулы, которые когда-то казались мне прорывом в алхимии.

Горькая усмешка тронула губы. Кому они сейчас нужны? За последние годы наука шагнула далеко вперёд. На рынке появились составы в десятки раз эффективнее моих примитивных смесей. Стабилизаторы, которые я изобрела для своих настоек, теперь использовал каждый подмастерье. А мой метод экстракции эссенций, которым я так гордилась, был усовершенствован королевскими алхимиками ещё два года назад.

Сначала я хотела оставить их, но что-то заставило прижать блокноты к груди. Эти формулы были частью меня, моего прошлого, моей истории. Пусть несовершенные, пусть примитивные по нынешним меркам – но они принадлежали мне. Не Корину, не его новой семье. Только мне.

Подойдя к туалетному столику, открыла шкатулку с украшениями… Большинство из них подарил Корин. Гордость вопила, требовала бросить всё это. Оставить ему. Пусть подавится! Но я затолкала гордость в одно место.

– Голой гордостью сыт не будешь, – пробормотала я, запихивая в саквояж серебряные серьги с аметистами, жемчужное ожерелье и пригоршню золотых колец.

Это не подарки. Это плата за украденные годы жизни. За унижение. За обман.

Глава 5

Обошла комнату по второму кругу. Здесь больше не было ничего ценного, кроме… Кроме небольшого тайника под половицей.

Сама не знаю, что толкнуло меня создать этот секретный уголок полгода назад. Было ли это предчувствие, шестое чувство, или просто женская интуиция, нашёптывающая мне о неизбежных переменах?

“На чёрный день” – так я оправдывалась перед собой, когда клала сюда деньги.

Мелочь – монетки случайно оставшаяся после покупки ткани, несколько медяков, сэкономленных благодаря моему умению торговаться с упрямым мясником или словоохотливой зеленщицей…

Я усмехнулась. А ведь мне было стыдно. Стыдно за то, что скрывала от Корина свой маленький тайничок. В те дни мне казалось, что я обкрадываю своего собственного мужа.

Дура! Аж зубы сводит.

“Все женщины должны иметь что-то своё” – шепнул мне внутренний голосок, звучащий удивительно мудро и спокойно. “Даже если муж самый лучший на свете”.

Но эта мысль не могла принадлежать мне прежней – слишком она была дерзкой, слишком независимой.

Я определённо где-то её услышала.

Может, это были слова Марты или, возможно, это обронила седовласая модистка мадам Левен, когда я заказывала у неё шляпки с атласными лентами? А может, эту мудрость я подслушала в разговоре незнакомых женщин на городской площади.

Теперь, опустившись на колени перед тайником, я понимала, что та украденная мысль стала моим спасением.

Отодвинув ковёр, поддела половицу ножом для писем. Запустила руку в тайник и достала небольшой мешочек из плотной ткани. Развязав шнурок, высыпала содержимое на ладонь – пять серебряных монет и целая горсть маленьких, медных.

Достаточно, чтобы не умереть с голоду. Но вот баронессе… Мой внутренний голос фыркнул с ледяной усмешкой. Эльвире Дювейн? Этой жалкой горсти не хватило бы и на пару часов поддержания её божественного статуса.

Итак. Я поднялась на ноги. Деньги. Украшения. Не фонтан богатства, конечно, но и не с голой задницей в мир выхожу.

Но… Но… Мысль, как шило, кольнула в висок. Были ещё основные сбережения. Золото, которое Корин хранил на счетах в банках. По закону, я могла на них претендовать. И аптекарская сеть, что простиралась от Ясеневого двора до самого Бронзового Предела.

Я бережно сложила монеты обратно в мешочек и опустила его в саквояж.

Последний взгляд на комнату. Короткий, резкий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду и… рывок. Время жалости к себе закончилось.

Взяв саквояж, подошла к двери и замерла прислушиваясь. Тишина. Глубокая тишина большого дома. Осторожно повернула ручку и выскользнула в коридор.

Я двигалась медленно, стараясь ступать только на те половицы, которые не скрипели – за годы жизни здесь я выучила каждую.

Спускаясь по лестнице, придерживалась перил. Дом казался вымершим, будто все его обитатели исчезли, оставив меня одну блуждать среди призраков прошлого. Ни единого звука, только где-то через стену раздавался громкий храп – старый Йозеф всегда спал так, словно валил лес.

Похоже, мне удастся уйти незамеченной. Хорошо. Не хочу никого видеть. Даже Марту.

Пройдя через холл, потянула на себя тяжёлую входную дверь. С глухим скрипом она поддалась. Я буквально вынырнула на крыльцо.

Дневной зной, ещё недавно давивший свинцовой плитой, отступил. Во дворе тоже стояла тишина, но она была иной – живой, наполненной шелестом листвы в тёмном саду, треском сверчков где-то в траве и далёким, едва слышным лаем собаки. Прохлада обволакивала кожу, принося долгожданное облегчение после духоты пережитого дня и ещё более душного напряжения последних часов.

– Убегаешь?! – раздалось резко.

От неожиданности пальцы разжались, и саквояж с глухим стуком шлёпнулся на каменные плиты крыльца…

– Убегаешь! – снова проворчали возле двери.

Я тихонечко выдохнула. Марта. Это была она. Экономка, несмотря на летний вечер, куталась в выцветшую шерстяную шаль.

Годы, а их было немало, наложили на неё отпечаток: морщинки у глаз, чуть дрожащие руки и… брюзжание, свойственное людям её возраста.

Она служила экономкой ещё в доме родителей Корина, знала его мальчишкой. А когда дела у нас пошли в гору и мы, наконец, купили свой собственный дом, женщина решила переехать и начать работу у нас.

Первые месяцы я была убеждена: Марта – глаза и уши моей “любезной” свекрови. Вне всяких сомнений, Аделаида Лаар – почтенная вдова, послала служанку, чтобы та доносила каждую мелочь о невестке, что оказалась так далеко от её зоркого глаза.

Я всякий раз ловила себя на том, что напрягаюсь при каждом шаге Марты по скрипучим половицам, прислушиваюсь к её разговорам в прихожей, ищу скрытый смысл в её ворчливых замечаниях о беспорядке или недогоревшей свече.

Сейчас, вспоминая те далёкие времена, я невольно улыбаюсь.

Как же яростно мы спорили! Две упрямицы, каждая на своём посту: молодая хозяйка, отчаянно защищающая своё право, и пожилая экономка, свято блюдущая заведённые ею ещё при старых хозяевах порядки. Споры вспыхивали из-за мелочей: как хранить припасы, когда проветривать комнаты, выбивать ковры…

Я требовала перемен, Марта цеплялась за привычное. Казалось, этот тихий бытовой фронт будет вечным.

Но в один момент что-то изменилось.

Может, после того вечера, когда я слегла с лихорадкой, а Марта, отбросив ворчливость, сидела у моей постели, поправляя одеяло и подавая горячий отвар с мёдом. Или когда я заметила, как она бережно чистит и укладывает в сундук детский камзольчик Корина. В её глазах светилась такая нежность, которой не бывает у простой служанки. Наверное, именно тогда я стала видеть не надзирательницу, а преданную женщину, чья жизнь давно и прочно переплелась с судьбой семьи Лаар.

Марту подослала вовсе не свекровь. Она пришла сама. Потому что любила Корина. Испытывала слепую, безоглядную преданность. Жаль, что Корин оказался вовсе не тем “сыном”, ради которого стоило бросать обжитую, размеренную жизнь в Серебряной Долине.

– Убегаешь, – повторила она в третий раз, но теперь это было не восклицание, а сухая констатация. – И даже “до свидания” сказать не удосужилась!

Я сглотнула комок, внезапно вставший в горле.

– Из своего же дома! – голос старухи вдруг окреп. – Ночью! Как какая-то воровка!

М-да, давно я не видела её такой… раздражённой. Мы точно вернулись в прошлое, когда я была упрямой молодой девчонкой, а она вечно недовольной экономкой.

– И что прикажешь мне делать? – я усмехнулась, поднимая саквояж и отряхивая его от невидимой пыли. – Ждать, когда меня выставят за дверь?

Марта поджала тонкие губы и впилась в меня взглядом, от которого по спине пробежал холодок. В свете фонаря, висевшего над входом, её лицо казалось вырезанным из старого пергамента – жёлтое, иссушенное годами…  Но вот глаза. Глаза Марты были живыми, с той искрой, от которой, как говорят: “возгорится пламя”.

– Знаешь ведь уже, что на самом деле произошло. Думаю, весь дом догадался, что мой муж притащил свою беременную любовницу.

Марта выругалась. Витиевато, как умеют только старики.

– Хотите я её отравлю?! – неожиданно выпалила она.

Я аж воздухом чуть не поперхнулась. Точно. Передо мной стояла совершенно незнакомая женщина. Впрочем, едва ли она говорила всерьёз. Марта и мухи не обидит. Она злилась. Но злость в её случае, распростилась исключительно на молодую баронессу Дювейн. А вот Корин… Что ж, для Марты он всегда останется тем самым мальчиком, которого она когда-то нянчила на руках. Даже если этот мальчик вырос в человека, способного привести любовницу в дом, где живёт его жена.

Глава 6

– Хочешь отравить беременную девушку?

Марта скуксилась, закусив губу.

Конечно, нет! Она бы никогда так не поступила. У них с Йозефом не было детей – как и у нас с Корином. Мы обе были лишены радости материнства. И причинить зло ещё не рождённому ребёнку… Этот малыш точно ни в чём не виноват. Какими бы ни были его родители. Во всей этой скверной истории, только он чистый, невинный лучик.

– Вот то-то, – произнесла я. – А то, что не попрощалась – извини.

– Вы должны остаться, – не унималась экономка. – Это всё ещё ваш дом!

– Не могу. Уже не могу.

– И куда же вы пойдёте?

– Сначала сниму номер в гостинице. А потом… потом решу, что делать дальше.

Я физически не могла остаться. Казалось, все двери, стены, потолок – всё пропахало Эльмирой Дювейн. Она приехала только сегодня, но уже успела заполнить собой каждый уголок.

Разве теперь я могу называть этот дом своим? Юная баронесса мастерски вытеснила меня. Её имя уже висело на портьере, её тени танцевали на стенах вместо моих. Я ощущала, как этот дом, кирпич за кирпичом, переходит к ней – чужой, наглой, дышащей дорогими духами и презрением.

– Не провожай.

Я обняла Марту. Шагнула на ступеньку…

– Но… – женщина вцепилась в рукав моего лёгкого пальто, и так же резко отстранилась.

Её глаза – эти живые угольки на иссушённом лице – метнулись к дверям дома, потом обратно ко мне.

– Подождите! – бросила она уже не ворчливо, а с какой-то лихорадочной решимостью. – Не уходите!

Не дожидаясь ответа, Марта юркнула в распахнутую дверь. Её фигура в выцветшей шали растворилась в темноте прихожей. Я замерла на ступеньке, саквояж тяжёлым грузом напоминал о реальности.

Зачем? Что ещё могла сказать или сделать эта старая женщина? Упрекнуть? Умолять?

Время тянулось, наполненное шелестом листвы. Минута? Две? Мне уже хотелось повернуться и уйти, оставив этот вымерший дом, как из темноты выплыла фигура Марты. Она несла что-то большое, завёрнутое в грубую льняную салфетку. От этого свёртка струился пар, а воздух вдруг наполнился густым, невероятно соблазнительным ароматом – тёплого теста, жареного лука, сочного мяса и душистого перца.