Внутри холодным льдом расползается неприятное предчувствие. Будто кто-то сейчас откроет дверь и впустит в мою жизнь шторм, от которого уже не спрятаться.

– Я вас слушаю, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри тревога скрипит так, что не могу не прижать ладонь к груди. – Что случилось?

– Нам необходимо встретиться и обсудить одну важную деталь. – Его голос остается безэмоциональным. Мужчина будто протокол читает. – Нужно подписать документы, касающиеся алиментов, а также соглашение о мирном расторжении брака.

Глава 6

Каждое слово отзывается во мне, как удар по стеклу. И хоть я готовилась к любому развитию событий, в глубине души все еще теплилась детская, наивная надежда, что он опомнится, вернется. Скажет, что это была ошибка. Но теперь эти бумаги – как приговор.

– Хорошо, – произношу после короткой паузы, понимая, что в данной ситуации у меня нет особого выбора. – Давайте встретимся.

– Я пришлю вам адрес, где мы сможем это сделать, – коротко отвечает адвокат.

– Договорились.

Мы прощаемся, и линия обрывается, оставляя глухое эхо в голове. Я стою у двери своей квартиры, все еще держа телефон в руке, и пытаюсь понять, что сильнее: страх перед тем, что будет дальше, или злость оттого, что меня поставили перед фактом.

Успеваю снять куртку и поставить сумку на стул, когда слышу, как звенит дверной звонок. Открыв, встречаю маму.

Она заходит, следует за мной на кухню. Ставит пакет с продуктами на стол и, не снимая пальто, подходит ко мне.

– Диана… – В ее голосе густая и ощутимая, как туман, тревога. – Что случилось?

Она вглядывается в мое лицо, пытаясь прочитать правду до того, как я ее произнесу. При ней я больше не смогу держать эту маску равнодушия. Да и не хочу…

Я ставлю чайник, достаю две кружки. Садимся друг напротив друга. Внутри постепенно выключается автоматический режим выживания и включается режим честного разговора, где не нужно играть сильную. Потому что сильной меня делает не маска, а способность называть вещи своими именами.

– Мама, – начинаю я, выдерживая паузу, чтобы собрать в одну линию разрозненные события, – три дня назад я уехала из дома Джана. Меня… выставили за дверь, обвинив во всех грехах.

Я спокойно и подробно рассказываю все: как проснулась в тревоге, как спрятала документы на всякий случай. Как повела Айджан в садик и вернулась. Как меня встретили не как жену, а как обвиняемую. Как под рукой у свекра оказалась папка, как на стол легла бумага с подписью Джана, как мне сказали про «мирное соглашение о расторжении брака» и алименты – слова, которые звучат сухо и аккуратно. Словно речь о договоре поставки, а не о жизни, в которой есть ребенок, память, дом и доверие. Я говорю и про их взгляд – не просто враждебный, а оценивающе-холодный. Как у людей, которые заранее решили, что я предмет, и предметом можно распоряжаться.

Мама молчит, не перебивает, только один раз тихо спрашивает, будто чувствуя:

– Они тебя трогали?

– Да, – отвечаю честно, – свекровь. Я вырвалась. Но это не та боль, о которой хочется помнить. Мне было все равно… Куда больнее от молчания мужа.

– Боже, Диан, почему я узнаю об этом только сейчас?

– Понимаешь, мам… – Голос у меня ровный, без надрыва. Меняю тему, чтобы она не зацикливалась: – Я не верю, что Джан вот так просто перестал любить в одно утро. Я знаю силу его характера. Знаю, как он умеет держать слово, как умеет быть справедливым. И та часть меня, которая помнит эти качества, упрямо повторяет: «Он не мог опуститься до такого». Не мог не сказать в лицо, не мог подменить разговор документом. Но другая часть помнит его холодность и отстраненность. Пустые взгляды мимо, автоматические «я занят», даже не выслушав, что я скажу. Закрытые двери и телефон, который все чаще молчал. Эта часть честно говорит: «А почему бы и нет?» Люди ломаются под давлением, люди сомневаются, люди поддаются чужому влиянию. Особенно когда рядом кто-то методично капает на мозг день за днем.

Я ловлю мамин взгляд и говорю, уже формулируя не только чувства, но и выводы, потому что они важнее эмоций:

– Если он хотел развода, он мог сказать: «Диана, все, нам не по пути, мы разводимся». Я не из тех, кто вцепится в дверной косяк и будет кричать. Кто не разводится, мам? Все разводятся, если так сложилось. Я бы собрала вещи и ушла молча, сохранив достоинство. Потому что достоинство – единственное, что нельзя делить пополам. Но он уехал и, если верить бумаге, подписал все за моей спиной. Это не про честность и не про смелость – это про страх, про манипуляцию или про чужую волю, которой он позволил собой управлять. И я не понимаю этого поступка. Не потому, что не принимаю развод как явление, а потому, что не принимаю такую форму: тайком, через третьих лиц, в отсутствие разговора. Они не видят во мне человека. Я для них строчка в графе «Согласовано».

Мама берет мою руку, сжимает крепко-крепко. И ее молчаливое «я с тобой» поддерживает сильнее любых слов.

– Доченька, – говорит она мягко, – ты все видишь правильно. И видишь глубоко.

– Я вижу еще и то, – продолжаю, потому что важно произнести это вслух, – что за этим стоит не вспышка, а последовательность: долгий подкоп под доверие, обесценивание «она не из наших», подмена фактов намеками, и «встреча» только в тот день, когда он уехал. Это не семейная ссора, это тщательно спланированная комбинация. И все же, – делаю паузу, – я оставляю для него дверь разговора открытой. Не потому что жду спасения или его возвращения. А потому что любой финал требует ясной точки, сказанной в глаза. Если он придет – я выслушаю. Если не придет – у меня уже есть план. И этот план не зависит от его решения.

Мама кивает, и я вижу, как ей хочется меня обнять. Я позволяю, потому что в этом объятии нет жалости – в нем уважение к моему пути, выбору.

– Что ты будешь делать сейчас? – спрашивает она уже деловым тоном, и я благодарна ей за это «сейчас», которое возвращает меня к управляемым шагам.

– Сейчас – жить, – отвечаю спокойно. – Отвожу Айджан в садик, ищу работу, не трачу себя на бесконечные звонки в пустоту. Адвокат пришлет адрес – встречусь, выслушаю условия. Не подпишу ничего, что нарушает интересы ребенка и мои права. Возьму копии, проконсультируюсь отдельно. Я не враг Джану, но и себе не враг. Я не буду драться за то, что умерло, я буду защищать то, что живо: нашу дочь, мою субъектность, нашу нормальную жизнь, где нет шантажа и вторжения.

– Я поеду с тобой, – говорит мама. – Не на встречу, если не хочешь. Просто буду рядом до и после.

– Спасибо, – улыбаюсь. – Ты всегда была рядом… Как хорошо, что ты у меня есть.

Мы замолкаем. Чайник щелкает, пар поднимается легким облаком, и я вдруг ясно понимаю: спокойствие – это не отсутствие бури, а наличие курса. Мой курс есть. Я не жду чудес, я строю мосты: для себя, для дочери… даже – при необходимости – для честного разговора с человеком, которого любила. И да, я все еще не понимаю, почему он выбрал форму, в которой слишком много чужих голосов и слишком мало его собственного. Но это уже его задача – объяснить выбор. Моя – сделать так, чтобы вне зависимости от его объяснений я оставалась собой: взрослой, ясной, собранной.

Телефон коротко вибрирует – приходит сообщение с адресом встречи от адвоката Арсена Валтера. Я смотрю на экран, кладу телефон на стол и говорю маме совсем будничным голосом:

– Ну что же, мам. Кажется, у меня начнется новая жизнь. К которой я совершенно не была готова… Еще пару недель назад я даже не задумывалась, что на днях буду разводиться. Тем более таким образом…

Глава 7

– Я поеду с тобой, – говорит мама, когда я готовлюсь выйти из дома. – Хочу внучку увидеть.

– Буду только рада.

Она просто меня одну оставлять не хочет. Да и вряд ли уедет к себе. Наверняка позже, когда вернемся, скажет, что останется на ночь. Я не против. Она же мать… переживает, волнуется. Однако не люблю, когда со мной обращаются как с ребенком.

Мы садимся в машину. Какое-то время мама возится со своим телефоном, кажется, печатает сообщение. Не знаю, кому. Да и мне это особо не интересно. Мои мысли заняты Джаном. Словами адвоката. Все никак не могу понять, в чем логика… Зачем он так поступил?

Я что, все эти годы, что мы были вместе, выглядела навязчивой истеричкой? Если бы он сказал мне все в лицо, я бы гордо вздернула подбородок и раньше него подписала бы нужные документы. Оставаться рядом с человеком, который меня не хочет? Умолять? Нет. Это не про меня. Даже если безумно люблю. Даже если буду уверена, что умру без него.

– Ты у меня сильная. Всегда такой была. С самого детства со всем справлялась одна, – начинает мама вкрадчиво. – Поэтому я даже не сомневаюсь, что и в этот раз все будет аналогично. Джан пожалеет о том, что с тобой сделал. И на работу устроишься, и жизнь свою продолжишь как ни в чем не бывало. И Айджан воспитаешь такой же умничкой, как сама.

Мама пытается поддержать, чтобы я не опустила руки. Я это умом понимаю. Но и она меня плохо знает, если думает, что я буду днями рыдать в подушку, потому что меня бросил муж. Нет. Сейчас для меня главное – мой ребенок. А мужчина… его можно найти всегда. Хотя я вряд ли когда-нибудь на такое решусь…

В каком-то смысле я даже рада, что не забеременела. Так хотела второго малыша, но что-то не получилось. Я люблю детей, однако сейчас я в таком положении, что с двумя мне было бы гораздо тяжелее. Плюс… опять же обвинили бы в том, что я нагуляла…

Боже, их обвинения на уровне бреда. Мне даже интересно, чем сейчас занимаются свекровь и ее сестричка Самира. Радуются, что избавились от меня?

Они о такой невестке, как я, только мечтать могут. Я столько лет относилась к ним с уважением. Даже когда Джан злился на что-то, уговаривала, чтобы он не рубил сгоряча. Что они его родители, и нужно идти навстречу.

Дура. Знала бы я, какую яму мне будут копать, никогда не делала бы этого.

Ловлю себя на мысли, что опять пытаюсь защитить Джана. Вдвойне дура, если не перестаю об этом думать. Он не из тех, кто позволяет лезть в свою жизнь. Но если сейчас позволил, значит, устал от меня. К тому и была вся та холодность и отстраненность. Он меня разлюбил. Но в последний раз решил быть со мной той ночью?

Дура. Неужели думала, что все начинает налаживаться?

Забрав дочку, мы выезжаем обратно. Не могу не заметить, что Айджан немного грустная. Вглядываюсь в ее лицо в зеркале заднего вида.

– Малыш, как прошел день?

– Хорошо, – подняв на меня свои большие глаза, улыбается дочь. – Мы сегодня много рисовали. И открытки для пап готовили!

– М-м-м, вот как…

– Да, преподавательница сказала, что скоро день отце… ота…

– День отцов. Я поняла, малыш. И как у тебя получилось?

– Хорошо!

– Ты у меня умница. Все умеешь.

Мама улыбается, глядя на нас, но в наш разговор не вклинивается. Я же устремляю взгляд на дорогу, желая скорее найти работу и хоть как-то забыть все происходящее в моей жизни. В голове полный раздрай.

– Мам, – спустя время зовет дочь.

– Да, родная?

– А папа скоро придет? – получаю мощный удар в грудь.

Видит бог, как мне не хочется врать. Однако не остается выбора. Да и, по сути, я говорю то, что мне сказал Джан.

– Папа уехал в командировку, родная. Когда приедет, наверное, увидим его…

Наверное, да…

– Надолго уехал? А мне бабушка Самира сказала, что он не мой папа.

Что?! Что, черт побери?!

Сжимаю руль до побелевших костяшек, бросив яростный взгляд на маму. Она побледнела, как и, скорее всего, я. Сглатываю шумно и, остановившись на светофоре, поворачиваюсь к дочери:

– Когда она это сказала, Айджан?

– У дедушки день рождения было!

Я помню тот день… она сказала, что уложит Айджан спать, а я не стала протестовать.

– Бабушка Самира пошутила, родная.