Прежде, несмотря на все неудобства, я и не помышял о том, чтобы уйти. Я находился здесь по собственной воле, и если бы мне вздумалось свалить, никто бы меня не остановил. Теперь, когда я услышал этот чмокающий звук и увидел какое-то движение под койкой, желание сбежать стало всеобъемлющим. Если бы я чувствовал в себе силы добраться до двери, не рухнув под грузом усталости и ужаса, то, возможно, так и сделал бы. Но сил у меня не осталось.

Вместо этого я сделал шаг к койке. Я надеялся, что чмокающий звук стихнет, как стрекот сверчков при твоем приближении. Но влажное жадное чмоканье не прекратилось. Напротив, вместе с ним появился едва уловимый запах дыма. Я сделал еще один шаг. Потом еще один. Наконец мои голени уперлись в металлический каркас койки. В горле застрял ком.

В темноте рядом со мной материализовалась фигура, закутанная в черный плащ. Над ухом раздался шепот, который проник мне в самое нутро: Хочешь увидеть фокус?

– Нет,– сказал я вслух, а затем потянулся и схватил матрас обеими руками. Не ради пущего эффекта или театральности. Я просто сдернул хлипкий матрас с каркаса и бросил его на пол, где он поднял облако пыли в столбе оранжевого света, льющегося через окно.

На полу под сеткой из пружин лежала женщина и прижимала к себе младенца, придерживая его бледную склоненную головку, пока он сосал грудь. Чмокающие звуки – тссск-тссск-тссск – примешивались к свисту крови у меня в ушах, к грохоту сердца, к пронзительному шипению воздуха, выходящего через крохотное отверстие моего горла.

Быстро, словно змея в броске, женщина протянула руку и схватила меня за лодыжку костлявыми пальцами.

Ослепленный ужасом, я почувствовал, как меня утягивает во тьму.

2

Мать покончила с собой в главной спальне фермерского дома, где прошло наше с Дэннисом детство. Она задернула шторы, включила на прикроватной тумбочке светильник в виде старинной керосиновой лампы с плоским фитилем (на самом деле работавший от электричества), а затем проглотила целый флакон рецептурных анальгетиков. Полиция нашла ее на кровати: один глаз был закрыт, одна нога свисала с матраса, кончики пальцев чуть касались пыльных деревянных половиц. К тому времени она была мертва уже неделю, и летний зной только ускорил разложение. В спальне роем кружили мухи.

От какого именно недуга были прописаны обезболивающие, оставалось только гадать. В редких случаях, когда мы с матерью оказывались в пределах досягаемости друг друга, она жаловалась на диабет, артрит, постоянные мигрени, неуправляемый кислотный рефлюкс, дисфункцию височно-нижнечелюстного сустава, синдром раздраженного кишечника, головокружение, хроническую бессонницу, двоение в глазах и всевозможные телесные боли. Кроме того, согласно отчету о вскрытии, у нее был рак легких. Хотя насчет последнего она, судя по всему, пребывала в неведении, поскольку в своих жалобах никогда об этом не упоминала.

К тому времени как она умерла, я не видел ни мать, ни брата уже больше четырех лет, а в фермерский дом не возвращался с тех пор, как был подростком. Однажды матери взбрело в голову купить подержанный дом на колесах – одну из тех штуковин, напоминающих гигантский металлический термос,– и они с Дэннисом периодически колесили по стране, как парочка отщепенцев. Порой их заносило в те края, где находилось мое временное пристанище, и я весь день был вынужден слушать бесчисленные жалобы матери на ее ухудшающееся здоровье, пока она выкуривала целую пачку «Пэлл-Мэлл» и потягивала дешевую водку из бумажного стаканчика. Дэннис садился рядом со мной и показывал на заляпанном экране своего айпада фотографии из их поездки; от его разгоряченного массивного предплечья у меня на рукаве проступали влажные пятна. Наши встречи обычно проходили в парке или на стоянке для автофургонов (другими словами – на нейтральной территории). Брошенная на траву старая простыня была заставлена контейнерами для барбекю, мухи пикировали на картофельный салат и застревали в липкой трясине соуса. Каждый из этих визитов заканчивался дежурным материнским объятием, после чего Дэннис крепко стискивал меня своими ручищами и отрывал от земли. Однако, как и все сумасбродные начинания моей матери, эти поездки по стране длились недолго. Полагаю, что дом на колесах в конце концов тоже конфисковали.

Фамилия полицейского детектива из Саттонс-Ки, сообщившего мне о смерти матери, была Айелло, и говорил он на том гортанном диалекте, который я с детства знал как аппалачский английский. Детектив Айелло рассказал, как он лично поехал на вызов, потому что находился неподалеку, и обнаружил бредущего по обочине шоссе полуголого Дэнниса. Тот плелся вдоль дороги шаркающей походкой Франкенштейна, кожа у него обгорела и лоснилась. Айелло вылез из машины и подошел к странному парню, намереваясь завязать с ним разговор. Однако Дэннис не ответил детективу и, не замечая его присутствия, продолжал упорно брести вперед по песчаной обочине шоссе, словно под гипнозом.

Детектив Айелло, чей стаж в органах правопорядка насчитывал одиннадцать лет (хотя его перевод в полицейское управление Саттонс-Ки произошел сравнительно недавно), обладал достаточным здравым смыслом, чтобы понять: с моим братом определенно что-то неладно, даже не принимая во внимание тот факт, что он тащился полуголым по дороге. Поэтому вместо того, чтобы попытаться надеть на Дэнниса пару стальных браслетов и запихнуть его в полицейскую машину, что было бы проще всего, детектив Айелло связался по рации с диспетчером и запросил подмогу, а затем прошагал вместе с Дэннисом около четверти мили. Жара стояла адская, но Айелло решил, что ему не помешает размяться.

Как раз когда Айелло услышал приближающиеся из-за холма сирены, Дэннис остановился, моргнул серыми глазами и впервые с тех пор, как Айелло к нему присоединился, вздрогнул от испепеляющего света полуденного солнца. Как будто его только что пробудили от глубокого сна. Дэннис повернулся к Айелло, и в его по-детски маленьких глазах мелькнуло подобие просветления. Айелло внезапно понял, что лицо моего брата было влажным не только от пота, но и от слез.

Сначала детектив не разобрал, что говорит Дэннис, и попросил повторить.

– Она. Теперь. Мертва,– послушно произнес Дэннис.

Это заявление и странная, прерывистая манера речи моего брата вызвали у детектива Айелло беспокойство. Дэннис походил на того парня из романа Стейнбека, который случайно убил щенка, и его нелепое поведение только усугубляло ситуацию. Когда прибыло подкрепление, офицеры хотели затащить моего брата на заднее сиденье патрульного автомобиля, но детектив Айелло решил, что ничего хорошего из этого не выйдет. Взамен он достал из багажника одеяло, накинул его на широкие обгоревшие плечи моего брата и согласился пройти с ним весь путь до фермы. Несколько часов спустя, когда Дэннис и детектив Айелло наконец добрались до фермерского дома, копы уже нашли тело моей матери и фотографировали ее высохший труп.

– Где сейчас мой брат? – спросил я детектива.

Я разговаривал по мобильному телефону из своей машины, тошнотно-зеленого «Форда-Маверик» 1972 года, с виниловыми сиденьями и приклеенным к приборной панели медальоном святого Христофора. Хотя был ранний вечер и я опустил стекла, салон походил на раскаленную печь для обжига. Я сидел на парковке Первой объединенной методистской церкви на Милл-стрит в центре Акрона, куда приезжал всю прошлую неделю на собрания АА. Я вернулся на работу в литейный цех, где снова трудился под презрительным взглядом Лена Прудера.

– В том-то и проблема…– начал детектив Айелло.

– Что вы хотите сказать? – перебил я.

– Видите ли, мистер Уоррен, нам потребовалось несколько дней, чтобы вас найти, а больше позвонить было некому, так что…

– Где он?

– Здесь. В участке.

Я прочистил горло.

– Мой брат все это время находился в полицейском участке?

– Он в порядке, мистер Уоррен. К нам приезжал медик, чтобы его осмотреть. У вашего брата было обезвоживание и ссадины на подошвах ног оттого, что он проделал весь путь босиком, но в целом он здоров. Видите ли, мы не знали, что с ним делать и куда везти. Решили, что ему лучше не возвращаться домой, учитывая… ну…

– Конечно,– согласился я.

– Я собирался позвонить в полицию штата, узнать, заберут ли они его, однако потом удалось выйти на вас. Я решил, что так даже лучше.

У меня голова шла кругом.

– Как бы то ни было, с вашим братом все хорошо, мистер Уоррен. Кажется, ему здесь даже нравится. Всегда есть компания. Мы просто не знали, что еще делать.

– Он сейчас рядом? Можно с ним поговорить?

– Конечно. Секунду.

Затем я услышал на другом конце линии хриплое приветствие Дэнниса, знакомую прерывистую речь и нотку возбуждения в его голосе.

– Я ее видел, Джейми,– объявил Дэннис.– Она теперь мертва.

Я закрыл глаза. Меня всего трясло, как будто тело подсоединили к проводам.

– Как ты, приятель? Все в порядке?

– Она. Теперь. Мертва.

– Ладно, ладно, приятель. Я понял.

Послышалась возня, затем трубку снова взял детектив Айелло. Где-то на заднем фоне я слышал пронзительные причитания брата, похожие не то на смех, не то на всхлипы вперемешку с неразборчивыми возгласами.

– По грубой прикидке, мистер Уоррен, учитывая предполагаемое время смерти вашей матери, ваш брат провел с ней в доме около недели после ее смерти.

– Неделю? Мой брат провел с телом нашей матери неделю?

Я открыл рот, собираясь добавить еще что-то, но передумал. Я не знал, что делать с полученной информацией. Это было жутковато даже для Дэнниса.

– Еще раз, мистер Уоррен, с вашим братом все в порядке. Как будто ничего и не произошло. В участке все к нему привязались. Вот только…

– Что – только?

– Вам надо приехать, мистер Уоррен,– сказал детектив Айелло.– Приехать и забрать его. Как можно скорее.

Она. Теперь. Мертва.

Вам надо приехать.

В конце концов Черная Пасть меня настигла.

3

Не то чтобы я вдруг лишился рассудка при виде женщины, кормящей ребенка под моей кроватью, или от весьма реалистичного ощущения ее костлявых пальцев на моей лодыжке. Просто я испытал на себе так называемый детокс-буги. Другими словами – припадок в результате острой алкогольной абстиненции. Я пришел в себя на полу в той же крошечной комнатке, через единственное окно сочился бледный свет раннего утра. На моих штанах темнело мокрое пятно, в комнате воняло аммиаком.

Меня трясло, бросая то в жар, то в холод. Когда я перекатил голову набок, боль кинжалом пронзила шею и разлетелась по плечам.

Матрас все еще лежал на полу, куда я бросил его прошлой ночью. Под каркасом кровати не было ничего, кроме потертого линолеума и клубков пыли.

Заметив краем глаза какое-то движение, я повернул голову, невзирая на боль. В дверном проеме стоял Плачущий Ходок, из его воспаленных глаз текли слезы, тонкие губы растянулись в широкой мертвенной ухмылке.

– Позови кого-нибудь,– проскрипел я заржавевшим, как дверные петли, голосом.

Плачущий Ходок уплыл. Через несколько мгновений в комнату вошли женщина с проседью в волосах (ее звали Дина) и стареющий хиппи (его звали Фред). Дина помогла мне сесть и дала воды из пластиковой бутылки, которую я осушил залпом. Фред, скрестив руки, привалился к стене и с довольным видом кивнул. Словно неким образом был причастен к тому, что случилось со мной ночью, и результат его очень порадовал.

– Это часть пути, брат,– сказал он и в знак солидарности поднял кулак.– С возвращением в Страну Живых.

Вот так мои двадцать восемь дней в реабилитационном центре превратились в шестьдесят. Я по-прежнему был там, когда моих прежних собратьев по несчастью сменила новая группа трясущихся дегенератов с безумными глазами. Остался только Плачущий Ходок, но – поскольку его никто словно не замечал – я начал задаваться вопросом, существует ли он на самом деле или является плодом моего воображения.