Его набедренная повязка была из нежнейшей кожи молодого оленя, а сандалии – из толстой кожи бизона. Накидка, такая же чудесная, как наряды императрицы Айянны, была заказана на радостях в тот день, когда он познакомился с Чиппаминкой. Шесть мастеров трудились над накидкой несколько месяцев, пока Хато ездил на юг. Ее выполнили в форме лебединых крыльев, расшитых крошечными жемчужинами, всего их было двадцать пять тысяч. И все это во славу Императрицы Лебеди, поскольку каждая жемчужная бусина символизировала одного из жителей ее столичного города. Управляющий надеялся, что это произведет впечатление на повелительницу.

Но, хотя накидка была великолепна, его самым любимым украшением было другое, совсем не красивое. Его удавка. Он надеялся, что умрет раньше императрицы Айянны. Однако если же она умрет раньше него, его удавят шнурком из кожи бизона, которую он выделал собственноручно, вырезал полоску и носит на шее с тех пор, не снимая. Пусть он любит Чиппаминку всем сердцем, однако это никак не уменьшает его преданности Айянне, Императрице Лебеди, и мировому воплощению бога Солнца Инноваку, который каждый день проплывает по небу, заливая мир теплом и светом.

– А теперь, когда мы здесь, мы будем защищены от превратностей погоды, управляющий Хато? – спросила Чиппаминка.

Их путешествие затрудняли чудовищные бури. Они видели два огромных торнадо – Хато о подобных даже не слышал – и проезжали через городок на побережье, который за пару дней до их визита был смыт чудовищной волной. Причины ошеломительных погодных катаклизмов и удалось установить управляющему Хато во время своей миссии. Он надеялся, что императрица Айянна уже знает об этом и, что гораздо важнее, придумала какой-то выход.

– Да, – сказал он. – Ты всегда будешь в безопасности со мной.

Они перешли из промышленной зоны в квартал музыкантов, где воздух вибрировал и дрожал от звуков тростниковых дудок, погремушек из оленьих копыт и черепашьих панцирей, трещоток, флейт и разнообразных барабанов. Запел хор. Певцы начали с высокой ноты, которая понемногу понижалась, перерастая в замысловатую, отлично отрепетированную мелодию, такую прекрасную, что все волоски на теле управляющего Хато, не выщипанные Чиппаминкой, встали дыбом.

Вступили еще два голоса, прозвучавшие в точности как крики ужаса. Хато поглядел вокруг, выискивая их источник, намереваясь пожурить певцов и подвергнуть наказанию, если они не принесут извинения, выказав должную степень раболепия.

Но вместо этого он разинул рот.

У нескольких человек в хоре были в руках каменные топоры, и они нападали на других певцов. И это вовсе не была перебранка музыкантов из-за неверно взятой ноты, это были полновесные, убийственные удары по голове. Брызнула кровь. Время замедлило ход, когда комок мозга, размером и цветом напоминавший сердечную ягоду, пролетел по воздуху и разлетелся о баснословно дорогую накидку Хато.

Дальше по дороге все больше мужчин и женщин выхватывали оружие и набрасывались на невооруженных музыкантов и других низших. Судя по виду нападавших, они были из народа гоачика.

Управляющий Хато догадался, что тут творится. Это восстание гоачика, о котором он предупреждал уже несколько лет. Северная провинция Гоачика была частью Кальнианской империи двести лет. Многие гоачика жили и работали в Кальнии. Непосредственная подчиненная Хато, что делало ее одной из самых высокопоставленных личностей в Кальнии, была из народа гоачика.

Пятью годами раньше несколько племен гоачика перестали платить дань. Такое в империи случалось время от времени, и разобраться с проблемой не составляло труда. Требовалось либо польстить бунтарям и убедить снова платить дань, направив к ним какое-нибудь высокопоставленное лицо, вроде него самого, либо вычислить зачинщика, или зачинщиков, и пытать до смерти на глазах у всех остальных.

Однако предыдущий император, Залтан, слишком бурно воспринял непокорность гоачика. Он отправил к ним армию с приказом убивать всех, кто задерживает уплату оброка. Дюжины гоачика не смогли уплатить дань только потому, что их вожди приказали своим сборщикам дани ее не собирать. Любому беспристрастному наблюдателю было ясно, что сами люди ни в чем не виноваты, у многих даже стояли мешки с диким рисом, готовые отправиться в Кальнию, – основной оброк гоачика.

Кальнианская армия убила тогда многих.

Бесчисленные родственники и друзья истребленных гоачика жили в Кальнии, еще больше их переехало сюда с тех пор. Хато предостерегал, что эти люди обязательно принесут им беды, и призывал либо извиниться и возместить ущерб, либо перебить их. Однако другие дела вечно оказывались важнее, особенно когда Айянна прикончила Залтана и сама стала императрицей.

Поскольку кровавая бойня была полностью делом рук Залтана и поскольку его поступки, подобные этому, стали главной причиной его устранения, все решили, что гоачика простили Кальнию. Управляющий Хато предупреждал, что этого не может быть. И вовсе не радовался тому, что, как обычно, оказался прав.

Справа от него несколько хористов отбивались от нападавших своими инструментами, умудрившись сдержать их натиск.

А впереди он, к своему облегчению, заметил трех воительниц оуслы: Малилла Прыгунья, Ситси Пустельга и их командир Софи Торнадо шли на помощь. Они быстро расправлялись с нападавшими.

Малилла Прыгунья перемахнула через одного человека, прямо в прыжке размозжив ему голову тяжелым посохом. Ситси Пустельга стояла на крыше, широко расставив ноги, ее огромные глаза высматривали цель, лук казался живым у нее в руках, когда она пускала стрелу за стрелой. Софи Торнадо приплясывала, словно лист в ураган, увертываясь от нападающих и расшибая лбы и затылки гоачика боевым топором. Поговаривали, что Софи заглядывает в будущее на секунду вперед, поэтому убить ее невозможно. Во всяком случае, никто из атакующих гоачика не осмелился приблизиться к ней настолько, чтобы нанести удар.

Управляющий Хато ощутил трепет, снова наблюдая за оуслой. Ему было стыдно, когда император Залтан создал элитный отряд исключительно из извращенного желания видеть, как красивые молодые женщины калечат и убивают людей разнообразными, зачастую жуткими способами. Однако оусла действительно оказалась пугающе эффективным отрядом убийц. Более того, неубиваемая десятка превратилась в символ успеха, силы и красоты Кальнии.

В точности так, как их верховное божество Инновак обвел вокруг пальца Вангобока и украл солнце, так и восхождение Кальнии к вершинам началось с возвышения усовершенствованных с помощью магии воинов и освобождения древних кальнианцев от имперских тиранов. Теперь Кальния правила сама, став куда больше, а оусла была ее культурным и военным апофеозом: красивые, обученные, устрашающие благодаря магии, эти воительницы поддерживали мир по всей империи. Ни один вождь племен не осмеливался противоречить Айянне, понимая, что за этим последует визит кальнианской оуслы.

Раздался рев, когда толпа воинов гоачика вырвалась из боковой улицы и набросилась на трех воительниц.

Управляющий Хато сглотнул ком в горле. Наверное, даже Софи Торнадо, Малилла Прыгунья и Ситси Пустельга спасуют перед таким количеством противников? Атака оказалась гораздо мощнее, он никогда не подумал бы, что гоачика на такое способны.

Он обернулся к Чиппаминке, твердо вознамерившись ее спасти. Им надо вернуться туда, откуда они пришли, в промышленную зону, ведь ремесленники из низших явно лучше вооружены и охотнее дерутся, чем музыканты.

Чиппаминка обольстительно улыбнулась ему. Именно так она обычно глядела перед тем, как заняться с ним любовью. Неужели она не поняла, что происходит?

Ее рука взметнулась вверх, и он ощутил, как что-то полоснуло его по шее. Густая кровь хлынула на обнаженную грудь Чиппаминки.

Что это было?

Вторая волна горячей крови плеснула на его улыбавшуюся возлюбленную. Он увидел, что она сжимает в руке окровавленное лезвие. Нет, не лезвие. Это же ее золотое лебединое ожерелье, прославляющее Инновака.

Она перерезала ему горло! Его любовь перерезала ему горло! Ожерельем, которое он сам ей подарил!

Она подмигнула и кивнула, как будто говоря ему: «Да-да, ты угадал».

Мир закружился. Хато рухнул на колени. Потянулся к Чиппаминке. Это какая-то ошибка, должно быть, сон, она бы ни за что, она не смогла бы…

Он почувствовал, как ее маленькая ручка вцепилась в его изумительно убранные волосы – убранные ею с такой любовью и тщанием.

Она запрокинула ему голову, затем с силой пригнула, вскинув навстречу твердое узкое колено. Он ощутил, как хрустнуло в носу. Кровь ослепила его.

А потом он почувствовал, как она обняла его.

– Нет! – воскликнула она. – Они убили управляющего Хато!

«Но я же еще жив», – подумал он. Вот только – ох! – как он устал. Так устал. Зато в ее объятиях ему тепло. Здесь можно поспать не хуже, чем в любом другом месте, подумал он, уносясь куда-то вдаль.

Глава третья. Пророчество

Финнбоги Хлюпик топал через следующий невысокий мыс, все еще придумывая уничижительные ответы, способные утопить Гарта Наковальню в Несоленом Море Олафа. Длинный пляж тянулся перед ним, став гораздо шире с последнего шторма, насланного Тором, как заявила Фросса Многоумная, в наказание за какую-то чепуху, которой Финнбоги не запомнил.

На западе тянулись невысокие дюны, поросшие травой. Золотые песчаные тропки, проложенные через зеленые холмы, вели к полукольцу стены, за которой стояли хижины, длинные дома, почти не работающие кузницы и другие постройки, составлявшие основное поселение трудяг.

На дальнем мысе тетушка Финнбоги, Гуннхильд Кристолюбка, заливала святую воду в могилы предков. В Трудах одна лишь тетушка Гуннхильд до сих пор поклонялась Кристу. Ее муж, дядюшка Поппо Белозубый, тоже, предположительно, был кристолюбцем, однако он не считался, поскольку плевать хотел решительно на все. Крист, насколько понимал Финнбоги, был самым малым из богов – скучная, слабенькая сущность. Любимцем Финнбоги был умный, но недопонятый Локи, он казался куда лучше снисходительного старика Одина или этого безмозглого головореза Тора. Локи обхитрил великанов, стал отцом чудовищного волка и змея, обвившего весь мир, и сражался с дутым старым порядком. Величайшим же достижением Криста было то, что он помог с угощением на плохо организованном пиру.

Гуннхильд забила кол обратно в отверстие для святой воды, ведшее к гниющему трупу, и двинулась к следующему могильному холмику.

Финнбоги жил с тетушкой Гуннхильд и дядюшкой Поппо с тех пор, как мать умерла, рожая его, вскоре после гибели отца, которого задрал медведь. На самом деле Гуннхильд и Поппо не были его тетей и дядей, но он всегда называл их так. Он мало общался с тетушкой Гуннхильд, а она наблюдала за его развитием по большей части с молчаливым неодобрением. Дружелюбный весельчак Поппо обращался с мальчиком скорее как старший брат, чем как отец.

Финнбоги прошел еще немного и оказался на пляже. Внизу, у кромки Несоленого Моря Олафа, дети развешивали на рамах для копчения рыбу. Ближе к нему, рядом с Древом Олафа на краю пляжа, он увидел Тайри Древоног.

Она сражалась с воображаемым врагом с помощью сакса и щита, уверенно отклоняясь в стороны и подпрыгивая, со свистом рассекая воздух клинком, ударяя навершием щита прямо в физиономии несуществующих противников.

Строго говоря, ей не стоило нападать на Древо Олафа. Если все остальные деревья в радиусе двух миль были давно повалены ради дров или строительных материалов, этот крупный ясень сохранился, поскольку Открыватель Миров Олаф провозгласил, что он потомок мирового древа Иггдрасиль и, следовательно, священен. Однако, как и большинство трудяг, Тайри куда больше почитала Тора, чем Одина, а Иггдрасиль связан с Одином. В общем, никто не возражал, что она задает Иггдрасилю хорошую трепку, – уж ей-то точно не стали бы возражать.

Никто из детишек дальше на берегу пока еще не заметил Финнбоги – они были поглощены каким-то спором, – и Тайри тоже, так что он немного постоял, наблюдая за ней.