Она была босиком, как и всегда, в боевом наряде скрелингов, который сшила себе сама: короткая кожаная куртка и набедренная повязка из двух квадратов кожи, свисающих с ремня, один спереди, другой сзади. На голове красовалась подбитая войлоком шапка с рогами, которую она тоже сделала сама, скопировав железный шлем Гарта, вывезенный предками из старого мира.

Насколько мог судить Финнбоги, Тайри обладала именно тем типом фигуры, о котором мужчины слагают песни, однако ее нельзя было назвать стройняшкой. Все считали, это из-за кленового сиропа и сахара, который ей годами таскали мальчишки из скрелингов. Она не обращала особого внимания на дарителей, однако охотно поглощала их подношения.

Все еще мечась из стороны в сторону в фальшивом сражении, она отбросила в сторону свой сакс, как будто его выбили у нее из руки. Выхватив два небольших топорика из чехлов на внутренней стороне щита, Тайри отшвырнула щит, напрыгнула на Древо Олафа, вонзив топоры в кору и обхватив ствол ногами, после чего мгновенно взлетела по стволу, словно какое-то чудовищное насекомое.

Может, подумал Финнбоги, если судить совсем беспристрастно, она действительно больше него заслуживает состоять в хирде.

Она замерла почти у вершины дерева и заметила его.

– Эй, Хлюпик, привет! – выкрикнула она, повиснув на воткнутом в ствол одном топоре и размахивая вторым.

Финнбоги поморщился, сквозь стиснутые зубы буркнул: «Я Финн», – и помахал ей свободной рукой. Чтобы доказать, что вовсе не стоял там, пялясь на нее, он двинулся в сторону споривших о чем-то детей, и обломок бревна на плече неожиданно сделался тяжелее, чем был.

Дети позабыли о рыбе, с головой уйдя в перебранку. Фрейдис Докучливая, как бы сестра Финнбоги, спорила с остальными мелкими мерзавцами. В этом не было ничего удивительного. Спор шел из-за Оттара Нытика, старшего брата Фрейдис и как бы младшего брата Финнбоги. И в этом тоже не было ничего удивительного.

Фрейдис стояла, зарывшись ногами в гальку, упирая сжатые кулаки в бока, и орала на девчонок постарше, Раскову Вредину и Марину Пердунью, дочек-близнецов ярла Бродира Великолепного.

– Нет, Оттар не умеет говорить, – заявила Фрейдис высоким певучим голосом, – но ему и не нужно, он все равно куда умнее, чем вы обе вместе взятые. Вы обе говорить умеете, только ни одна не сказала ничего интересного или полезного, ни разу. И от вас воняет. Особенно от тебя, Марина Пердунья.

Финнбоги улыбнулся. Пусть сестренке всего шесть, ее лучше не задевать.

– Мы дочери ярла, а твои папа с мамой умерли, и ты не смеешь разговаривать с нами вот так! – огрызнулась Раскова, ткнув Фрейдис в грудь. – Оттар наговорил глупостей и напугал народ, и мы его накажем, бросив в озеро.

– И будем держать его под водой, пока он не извинится! – пропищала Марина.

Оттар за спиной у сестры поднял камень, зашвырнул его в воздух, понаблюдал, как тот поднимается и падает, после чего повторил.

Фрейдис засмеялась:

– Что сделает Оттар, Раскова Вредина? Он же не умеет говорить, ты только что сама это утверждала, енотоголовая тупица!

– Мы имели в виду, ты сказала, что он сказал! – Раскова попыталась ткнуть ее еще раз, но Фрейдис увернулась.

– Что именно из того, что я сказала, он сказал? Я бы сказала, он много всего говорит.

– Ты сказала, что он сказал, будто всех нас скоро убьют! Скрелинги! А это глупо, потому что скрелинги заботятся о нас. Так им велят их боги. Они никогда нас не убьют. Мой папа сказал, то, что сказал Оттар, – в смысле, что, ты сказала, Оттар сказал, – опасно, и его необходимо наказать.

– Не нужно его наказывать. Нам всем нужно бежать отсюда. Если он говорит, что скрелинги собираются нас убить, значит, они собираются нас убить. Он прав. Он всегда прав.

– Он всегда глупый мальчишка, который не умеет разговаривать, и ты просто выдумываешь все, что он говорит, и ты дурочка. – Раскова сделала шаг вперед, возвышаясь над маленькой Фрейдис. Та сверкала на нее глазами снизу вверх.

Оттар положил руку на плечо сестры и жестом отозвал ее в сторону.

– И что он говорит теперь? Что вам пора удирать, как цыплятам, и рыдать по покойной мамочке?

– Нет! – ухмыльнулась Фрейдис. – Он сказал, что ты похожа на рыбью задницу, а твой папочка ходит в лес и умоляет медведей сунуть пипку ему в задницу, только они не хотят, потому что он не умеет подтираться и задница у него вся в засохшем дерьме!

– Ах так! – Глаза у Расковы выпучились, словно готовы были выскочить из глазниц. – Марина, держи Фрейдис! Я затащу мерзавку в озеро!

– Ладно, ладно, – произнес Финнбоги, – хватит уже.

– Заткнись, Хлюпик! – взвизгнула Марина.

– Вот именно, Хлюпик, – эхом отозвалась Раскова. – Не смей так с нами разговаривать. Мы дети ярла Бродира, а ты, и твоя тупая сестра, и твой тупой брат все сироты и…

– Он же сказал: хватит. Идите по домам, все.

Это была Тайри Древоног. Она прошла мимо Финнбоги с войлочным шлемом в одной руке и со щитом в другой, убранный в ножны сакс хлопал ее по ноге при каждом шаге. Ее черные волосы на лбу лоснились от пота. Они были заплетены в косу, спускавшуюся по спине до самого пояса. Финнбоги уловил аромат ее терпкого, напоенного запахом кленового сиропа дыхания.

Тайри нависла над Мариной и Расковой:

– Пошли прочь, сейчас же, обе!

– Но мы же должны были коптить рыбу!

– В таком случае коптите уже. Если услышу, что вы снова цепляетесь к Оттару или Фрейдис, закопчу вас самих.

– Но ведь Оттар говорит, что скрелинги собираются всех нас убить.

Тайри удивленно подняла бровь:

– Это еще что такое, Фрейдис?

Фрейдис театрально вздохнула:

– Оттар говорит, что множество скрелингов придут и убьют нас.

– Гоачика?

– Нет. Другие скрелинги.

– Вот видишь! – выкрикнула Раскова.

– Рыба. – Тайри указала на дымящиеся решетки. Сестры отошли. – Продолжай, Фрейдис.

– Он говорит, нам надо уходить прямо сейчас, двигаться на запад, на запад от запада и дойти до Лугов. Там мы найдем дом.

– Лугов? – Тайри сморщила нос.

Финнбоги поглядел на нее, затем перевел взгляд на широкое озеро. Его трясло. Трудяг не так много, всего-то около сотни, а неведомые земли вокруг них кажутся бескрайними. Армия в десять тысяч воинов может надвигаться на них прямо сейчас со ста разных сторон, и они ни о чем не догадаются, пока не увидят.

Хуже того, Фрейдис часто передавала пророчества Оттара – что приближается медведь, что послезавтра будет шторм и прочие безобидные вещи, – и, насколько знал Финнбоги, мальчик никогда не ошибался. Он как-то предсказал, что все они покроются дерьмом – какашками, как выразилась Фрейдис от его имени, – за день до того, как над ними начала кружить громадная стая голубей.

– Да, мы должны идти на запад от запада до Лугов. Именно так он сказал.

– А где эти Луга? – спросил Финнбоги.

– На запад от запада, это все, что он говорит. Я не знаю, что это значит, но знаю, что нам надо уходить. Останемся здесь – умрем.

Глава четвертая. Софи

Софи Торнадо увернулась и ударила одного из нападавших по колену обухом каменного боевого топора. Продолжая разворот, она вонзила заточенный край оружия в висок человека, набросившегося на нее сзади и успевшего удивиться, как же она догадалась, что надо увернуться.

Она услышала, что на нее бежит еще один воин, и прыгнула ему навстречу. Стрела со свистом впилась ему в шею, и он пошатнулся. Софи сверкнула глазами на Ситси Пустельгу, стоявшую на крыше со своим луком.

– Извини! – крикнула Ситси, самая младшая и миниатюрная из оуслы, и ее неестественно огромные глаза сделались еще шире от, вполне вероятно, искреннего раскаяния.

Софи Торнадо, командовавшая оуслой, училась воевать каждый день, начиная с самого раннего детства. Как все воительницы оуслы, она обладала собственными привитыми магическим путем способностями, дававшими ей преимущество в бою. Если Ситси Пустельга видела не хуже той птицы, от которой получила свое прозвище, и могла отстрелить лапки осе с сотни шагов, то Софи обладала сверхъестественным слухом и умела предчувствовать движения двух десятков нападающих по шарканью их ног по земле, по шороху рукавов, по задержанному дыханию и по тысяче других признаков. Все говорили, что она заглядывает в будущее на секунду вперед. Это было не так. Но подобные слухи играли Софи на руку.

Сраженный стрелой противник упал. Других поблизости не оказалось, все были либо мертвы, либо почти мертвы, кроме тех двоих, от которых Малилла Прыгунья отбивалась боевым посохом. Это были два здоровенных дядьки, судя по внешности – братья, с тяжелыми дубинками, вырезанными в форме птичьих крыльев. Малилла могла бы покончить с обоими за секунды, однако она развлекалась. Несмотря на свой рост – выше, чем у большинства мужчин, – она прыгала, словно кошка на раскаленной крыше, блокируя все удары и нанося болезненные тычки при каждой открывавшейся возможности.

Софи хотела, чтобы эти двое умерли, и побыстрее. Она выдернула из ножен обсидиановый нож. Отодвинув Малиллу в сторону на удивление тяжелым тычком локтя, Торнадо перерезала горло одному мужчине и вонзила лезвие под челюсть второму.

Когда оба мужчины упали, она услышала, как Малилла готовится нанести удар в прыжке – ей. Софи шагнула в сторону, и Малилла пролетела над ней. Тяжелый боевой посох полоснул по воздуху в том месте, где мигом раньше находилась ее голова. Прыгунья приземлилась и ощерилась на командира оуслы, боевой посох подергивался, готовый к действию. Темные глаза выпучились, высокие скулы заострились сильнее обычного. Лицо у Малиллы было жестким и в самые умиротворенные моменты. А в ярости она казалась вырезанной из того же обсидиана, что и нож Софи.

Торнадо улыбнулась:

– Ну, тогда продолжай.

Прыгунья улыбнулась в ответ и опустила посох.

– Я пошутила.

Но она не шутила. Малилла собиралась свалить ее тем ударом, это было ясно. Неясно было, из-за бессознательного желания отомстить, потому что у нее отобрали ее законную добычу, – это Софи могла понять, – или из-за четкого намерения убить.

В любом случае сейчас было не до этого, потому что Торнадо услышала, как человек тридцать гоачика решительно подходят с юга. Она подпрыгнула, разворачиваясь им навстречу и вполуха прислушиваясь к Малилле.

Глава пятая. Эрик Сердитый

На землях лакчан, в трехстах пятидесяти милях к северу от Софи Торнадо и Кальнии и в двадцати милях на запад от Финнбоги Хлюпика и Трудов, по лесной тропинке шагал Эрик Сердитый.

Воздух, пронизанный солнечным светом, дрожал от птичьих трелей, утро выдалось теплое, и Эрик шел голый, если не считать небольшого кожаного мешка, в котором лежали кое-какие инструменты. Он спрячется, если услышит, как приближается кто-нибудь из местного племени лакчан. Лакчане считали голое тело наивысшим оскорблением, и это до сих пор удивляло Эрика, если учесть, какие они сквернословы. Неприязнь к наготе была как-то связана с их верховным божеством Девой Крольчихой. Или с ее противницей, Матерью Паучихой? Так или иначе какая-то из двух богинь ненавидела наготу, так что и лакчане тоже. Им же хуже. Они многое потеряли, лишив себя возможности испытать освежающий трепет утреннего бриза на мошонке – или вагине. Он подозревал, что у жещин ощущения примерно такие же, во всяком случае, похожие. Или даже лучше? Может, утренний бриз на сосках и вовсе полный восторг? Как бы то ни было, Эрик все равно считал весьма странным, что лакчане находят голое тело оскорбительным, при том что эти поганцы матерятся через слово. Прожив двадцать лет с лакчанами, он так и не научился их понимать.

Заслышав приближение Эрика, жесткошерстные кролики зигзагами удирали от него по тропинке, затем останавливались, оглядывались, испуганно вздрагивали, словно увидев его впервые, и снова принимались петлять, не сходя при этом с тропы. «Хочешь спастись, сворачивай с тропинки и беги в заросли», – пытался он внушить им, только жесткошерстные кролики никогда не слушают. Его они не услышали ни разу. Как и все травоядные, кролики туповаты.