Евгения Райнеш: Призрак, ложь и переплётный нож

Пролог

В далеком прошлом, где время текло медленнее, а книги были редкой драгоценностью, существовали места, похожие на замочные скважины дверей в иные миры. Говорят, один из таких порталов появился в переплетной мастерской городка Верже на тихой улочке. Там, где тени деревьев ложились на стены узором, похожим на строки рукописей, которые никто никогда не увидит.

Про хозяина мастерской, Эмиля Штейна, слухи ходили разные, в Верже всегда любили поговорить. Почему мастер неожиданно покинул престижную московскую типографию Лисснера и Левенсона ради захолустного городка? Возможно, из-за несчастной любви. Или скрывался от долгов. Или пал жертвой цеховой конкуренции. Но правду знали только его инструменты – стамески, иглы, ножи для обрезки – молчаливые свидетели ночных бесед с сиамской кошкой, диковинкой, подаренной Штейну кем-то из самых высоких покоев Императорского двора.

Прибыв в Верже, Эмиль открыл скромную мастерскую у городского рва. Местные смеялись над его столичными манерами, но охотно несли книги в переплет – никто лучше него не умел восстанавливать рассыпающиеся страницы. Он брался за все: приводил в порядок старинные фолианты с гербами знатных родов, печатал объявления для городской управы, переплетал купеческие счетные книги, реставрировал зачитанные до дыр модные и не очень романы из помещичьих библиотек.

Так Эмиль и жил – скромно и достойно, пока однажды ночью, когда черное небо прорезала молниями гроза, в его мастерскую, пахнущую кожей и клеем, не вошла сама Судьба в плаще с серебряными застежками, от которых слепило глаза. Незнакомец принес с собой не просто заказ. Это был сгусток тишины, завернутый в шелк цвета запекшейся крови. Стопка рыхлых, дышащих листов, испещренных письменами, которые словно отчаянно пытались сбежать с бумаги, и странными следами – то ли от когтей, то ли от веток колдовского леса.

Заказчик положил перед Эмилем тугой мешочек с монетами и сказал:

– Не вздумай…

Он не договорил, но переплетчик кивнул. Такие просьбы – «не читать» – иногда звучали от стыдливо улыбающихся девиц, приносивших свои записки со всякими глупостями, дорогими их маленьким наивным сердечкам – бездарные стихи, пробы пера любовных романов или сплетни о соседях.

Но в этот раз в воздухе повисло нечто иное. Предупреждение пахло не стыдом, а холодным ужасом. И когда заказчик растворился в сумерках, мастерская затаила дыхание.

Переплетчик развернул шелк, и рукопись в его руках зашевелилась. Листы приподнялись, как крылья испуганной птицы, и между ними мелькнуло что-то… живое.

Эмиль понимал, этот заказ – не простой манускрипт, а нечто выходящее за пределы человеческого понимания. Он хотел поскорее завершить работу, но все шло очень тяжело. Иглы ломались, нити рвались, а кожа для переплета сопротивлялась – то пузырилась от клея, то сжималась, как живое существо, которое боялось, что его ударят. По ночам Эмилю снились кошки: они сидели кругами вокруг его дома, уставившись горящими глазами в окно мастерской, а утром на полу находил волоски шерсти – точно такой, как у его Калаи. Сиамская красавица с глазами цвета лунного света всегда лежала рядом, когда он читал старинные тексты. Она умерла год назад, но теперь ее голос снова звучал в мастерской – тихое, почти человеческое мурлыканье, доносящееся то из-под стола, то со стороны верстака, где стояла та самая книга. Калаи словно уговаривала его прочитать хоть строчку рукописи.

Он держался волей мастера, давшего слово. Но когда работа была почти закончена, Эмиля охватила внезапная, всепоглощающая жажда. Не воды или вина – а знания. Что же он все это время держал в руках? Что за тайну он запечатывал в кожу, сам того не ведая? Это было сильнее страха, сильнее разума – сладостно-горькое, невыносимое любопытство.

И Эмиль поддался.

Пальцы, уже привыкшие к грубой фактуре страниц, дрожа, провели по срезу. Он искал не смысла, а всего лишь тонкого намека, ключа к пониманию. И книга, словно ждала все время именно этого момента, сама открылась ему. Взгляд скользнул по строчке, выведенной неровным, торопливым почерком, будто автор спасался бегством от собственных слов. Эмиль успел прочесть всего ничего, обрывок фразы, но в тот же момент тишину мастерской вспорол тихий, высокий звук, похожий на кошачье урчание, пронизанное словами древнего наречия. Ветер ворвался в комнату, закрутил вихрем бумаги, и в центре этого хаоса, на столе, материализовалась она – Калаи. Его кошка. Но не та, что умирала у него на руках год назад, а тень, сотканная из чернильной тьмы и лунного сияния. Ее шерсть переливалась, как звездная пыль.

Утром на столе лежал безупречный переплет, но самого мастера нигде не было. Единственный слуга не нашел его ни в доме, ни в купальне, ни во дворе. Пожилая лошадь небогатого переплетчика с удивлением взирала на суетящихся вокруг нее в конюшне людей. Прибывшие из волости приставы прочесали весь Верже, но никаких следов пропавшего Штейна не обнаружили.

Племянник Карлуша, приехавший из столицы после известия о странном событии, не намеревался задерживаться в Верже надолго. После тщетных поисков Эмиля, он собирался, если повезет, то хоть за бесценок продать никчемную мастерскую в тьмутаракани. Но в столицу Карл Штейн не вернулся, остался до конца жизни продолжать переплетное дело, и умер в Верже, положив начало фамильному кладбищу.

С тех пор все потомки Штейнов с самого детства знали: переплетное дело в их семье – не просто ремесло, а предначертанная судьба. Никто из них не выбирал этот путь, но шаг за шагом, поколение за поколением, они все равно возвращались к мастерской – будто невидимая сила удерживала их там. Страх и нежелание смешивались с тихой одержимостью. А еще никто из Штейнов никогда не заводил кошек. Даже когда распоясавшиеся мыши уничтожали бумаги.

И все же шепоты кошачьих теней, скользящие в темноте мастерской, были всегда рядом, напоминая, что история еще не закончена. Куда же делась сама проклятая книга? Если в Верже и знают об этом, то до сих пор молчат, не пуская в тесный круг посторонних.

Глава 1. Вот такой переплет

Площадь встретила Марту навязчивым журчанием облупленного фонтанчика. В мутной воде лениво колыхалось несколько желтых листьев-корабликов, тщетно стремясь доплыть до несуществующего моря. Первым делом Марта, конечно же, огляделась в поисках Егора. Он клятвенно обещал, черт возьми, встретить ее с единственного за весь день автобуса, прибывающего в это богом забытое место.

Марта постояла пару минут, прислушиваясь к этой журчащей тишине, потом со вздохом достала телефон. Экрану было решительно нечего ей сказать – ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Набор номера Егора утонул в долгих, монотонных гудках, которые становились все безнадежнее и безнадежнее, словно сигнал уходил в другое измерение.

– Рит, – начала она, едва на том конце подняли трубку, и в ее голосе само собой послышалось раздражение. – Твой этот однокурсник меня не встретил. Что теперь делать? Ну да, я уже в Верже, стою как дура на пустой улице. Тут даже нормальной станции нет, автобус просто развернулся и уехал.

На заднем фоне раздался оглушительный детский рев, затем последовало цыканье, и, наконец, в эфир ворвался парадоксально устало-энергичный голос подруги:

– Март, не кипятись! Егор всегда был немного не от мира сего, мог просто забыться в работе. Ник, умоляю, помолчи секунду, потом слепим из пластилина дракона! Да, с крыльями! Извини… Так, адрес его мастерской. Я ему как-то отправляла тот самый чешский картон, куда-то же я записывала… Кажется, в блокноте с единорогом. Ник, если ты сейчас же не отпустишь кота, то я… Сейчас, Март, секундочку, я просто…

Марта прислонилась к холодному борту фонтана и с грустью представила, как этот день мог бы сложиться, останься она дома с чашкой какао и хорошей книгой.

– Так, вот, кажется, нашла! – просипело в трубке. – Улица Эмиля Штейна, дом семь. Запомнила? Аванс он тебе, кстати, перевел?

– Перевел, – подтвердила Марта.

– Ну вот и славно! Ник, нет, кота не… – Ребенок взревел так, что заглушил последнюю фразу. Судя по победному мяуканью на заднем фоне, кот перешел в контратаку. – Перезвоню!

– Ладно, я как-нибудь сама… – пробормотала Марта уже в немую трубку.

Потом вздохнула, пытаясь выйти в навигатор. Колесико загрузки, медленно повернувшись несколько раз, застыло, кажется, совершенно окаменев.

Чертыхнувшись, она сунула телефон обратно в сумку, поправила ремень тяжелого рюкзака, набитого инструментами и материалами, и с обреченной решимостью шагнула на узкую улочку, уходящую от площади вглубь этого сонного царства.

Городок встретил ее неравномерным ритмом, дома «дышали» явно не в унисон. Одни – с покосившимися ставнями, на которых облупившаяся краска держалась, как въевшаяся обида, другие, напротив, сияли новыми, резными наличниками, слишком свежими и жизнерадостными для этого сонного места. Кирпичные заборы соседствовали с плетеными, а над всем этим тянулись в воздухе пахнущие сыростью лозы дикого хмеля, уже начавшие краснеть, будто подернутые ржавчиной. Казалось, что здесь само время раскрошилось на куски разных эпох, и теперь их небрежно перемешали, как разноцветные стеклышки в детской мозаике.

Марта догнала старика в клетчатом пиджаке, который ковылял по мостовой, что-то объясняя таксе, явно страдающей ожирением. Животное тяжело переваливалось с лапы на лапу, его брюхо почти волочилось по теплому асфальту.

– Простите, не подскажите, как пройти на улицу Эмиля Штейна? – голос Марты прозвучал громче, чем она ожидала.

Старик остановился, и собака с тихим стоном облегчения тут же плюхнулась на тротуар, растянулась неподвижным коричневым батончиком с грустными, в самом деле философскими глазами.

– Штейна? – проскрипел голос, похожий на звук плохо смазанной дверной петли. Старик медленно повернул голову, оценивая ее взглядом выцветших, но все еще любопытных глаз. – Прямо, – он ткнул узловатым пальцем вперед, – а затем у «Орхидеи» налево и чуть вниз. Паскаль, вставай, твой протест машину не починит.

Последнее он явно сказал своей собаке, на Марту уже не обращал внимания. Старик полностью сконцентрировался на попытках сдвинуть с места плотненькую сардельку, влипшую в прогретый солнцем асфальт.

Марта улыбнулась и пошла в направлении, указанном старичком. На перекрестке у обветшалого дома с зеленой крышей она заметила вывеску «Парикмахерская «Орхидея»». Сквозь широкое большое окно было видно, как женщина в ярком переднике споро орудовала ножницами, а в кресле, закутавшись в белый пеньюар, сидел мальчишка с видом приговоренного к казни. У дверей пахло лавандовым освежителем и крепким кофе – наверняка, чтобы перебить запахи краски для волос.

Улица Эмиля Штейна вилась в гору тугой лентой булыжной мостовой между двумя рядами притихших каменных домов, совершенно не похожих на то, что Марте встречалось по пути до сих пор. Дома мягко светились изнутри, будто впитав за день все осеннее солнце. Узкая мощеная дорога пахла мокрым камнем, а воздух густел от звона далекого колокола – может, церковного, а может, просто ветер бился в ржавое железо старой крыши.

Мастерская словно сама притянула Марту, которая как-то сразу поняла: это оно. Двухэтажный дом, вытянутый вверх, стоял чуть в стороне от главной улицы, будто стесняясь своего возраста среди более молодых соседей. Штукатурка осыпалась местами, обнажая кирпичи, окна первого этажа, широкие и низкие, смотрели на мир сонными, добрыми глазами, тогда как узкие проемы второго, украшенные готическими переплетами, взирали свысока с легким высокомерием.

Марта стояла перед дверью, почему-то не все решаясь тронуть медную ручку, отполированную бесчисленными прикосновениями. Она приняла ее форму за витиеватый лист, но, приглядевшись, подумала, что узоры складываются, скорее, в тонкое, извивающееся тело змеи, кусающей собственный хвост. Уроборос. Символ бесконечности.